Западный ветер - Раймондас Кашаускас

опередили. Давно ли Лазденай был грязным местечком, глухоманью? И вот нашелся человек, который все это создал. А сколько он рисковал: выгорит — похвалят, не выгорит — шкуру спустят. — Урбонас горько, но в то же время снисходительно-покровительственно улыбнулся. А Текорюс слушал его спокойно, без особого выражения на лице, точно выдолбленном из дерева. — Мы-то хорошо знаем, что он вынужден идти в обход инструкций, если хочет, скажем, приобрести для своей канцелярии стул. Пусть обходит, это его дело. Кто не умеет обходить, тому грош цена, так мы считаем! Всего на всех не хватит, и инструкции — это барьер, который могут взять только самые отважные, сильные. И они-то стригут купоны... Что, не так я говорю, Казюк? — Текорюс не реагировал на бурное красноречие Урбонаса и по-прежнему загадочно молчал. — По-моему, ты, Норвайшас, родом из этих мест?

— Из Юодсоде, — отвечал я.

— Юодсоде! — улыбнулся Урбонас. — А что там хорошего?

— Всюду те же люди, — пробормотал я.

— Люди! — как будто рассердился Урбонас. — Но те же люди при хорошем хозяине уже не те же. Ты сравни Юодсоде и Лазденай. Когда сядешь писать, ты подумай, кто отгрохал этим самым людям хотя бы вот этот дворец.

Но тут Урбонас как-то резко, точно поперхнувшись, умолк. Возможно, спохватился, что он не у себя в кабинете, не на трибуне, что перед ним всего лишь один слушатель — то есть я, и не стоит тратить на меня силы. А Текорюс все молчал, не возражая гостю, но и не одобряя, словно тот говорил о ком-то постороннем. А то и вспомнил, что визит затягивается, что время почти вечернее, хотя солнца в этом подземелье было совсем не видно. Хозяин посмотрел на часы, допил рюмку, отхлебнул кофе и проговорил:

— Поедем, посмотрим новый животноводческий комплекс.

Когда мы покинули подземное кафе и поднялись этажом выше, то очутились в обычной столовке с самообслуживанием, где за столиками питались какие-то одинокие граждане. Женщина, которая недавно угощала нас кофе и коньяком, считала выручку у кофейного аппарата. Здесь, уже не в таинственном подземелье, при естественном освещении, она не казалась миловидной, а была не первой молодости и очень усталая. Солнце, возможно, еще не совсем закатилось, но уже спряталось за домами поселка, и казалось, что вечер совсем близко.

Урбонас сел к Текорюсу в красную «Ниву», мне же было сказано следовать за ними в машине Урбонаса. Мы прибыли на окраину городка, где белело недостроенное здание со множеством маленьких окошек. К зданию лепились склады, сараи, на холме торчала водонапорная башня. Во дворе, на черном, не до конца утрамбованном асфальте, отдыхали причудливые желтые дорожно-строительные машины.

— Быстренько пройдемся, пока не стемнело, — предложил Урбонас. — У писателя возникнет образ, картина, а когда он приедет в следующий раз, комплекс уже будет в действии.

Они быстро шагали по широкой залитой бетоном дорожке коровника, обсуждая на ходу строительные дела, а я не поспевал за ними и заметно отстал. И это обернулось для меня если не добром, то, во всяком случае, не худом, а в общем-то сам не знаю чем. Как не знаю и зачем Урбонас так старался все показать мне и знай болтал про книгу. Когда их голоса смолкли, я остановился возле пустого, незастекленного окна, за которым густо и пронзительно багровело вечернее небо. Солнце уже село, городок был окутан сумерками. И старые, вековые деревья, сомкнув свои пышные, стремительно темнеющие шапки, словно торопились укрыть от моих глаз прошлое городка, жизнь людей — и былую, и нынешнюю. Значит, я, забредший сюда невзначай и всего на миг, не узнаю этой жизни и никогда не опишу так, чтобы моими словами заговорили минувшие столетия, людские страдания и беды, чтобы ожили исхоженные тропы и напоенная потом земля. Мне не так уж мало лет, и их уже не хватит, чтобы пережить жизни всех этих незнакомых мне людей и правильно их описать. Безысходной тоской и бессильем сжалось сердце, и не было мне дела до строек Текорюса, до него самого, до затащившего меня в Лазденай Урбонаса. И мне пришло в голову, что больше я никогда здесь не появлюсь, какие бы роскошества тут ни показывали.

Я опомнился, когда услышал во дворе их голоса. Урбонас уже пожимал Текорюсу руку и говорил:

— Начал и довел до конца! И в долги не влез. Ну, кое-кто тоже помог тебе небось, помнишь наш разговор на вилле на той самой свадьбе? Так что до завтра, встретимся в Джюгай. — Урбонас уже шагнул к своей машине, уже взялся за дверцу, но вдруг остановился. — А где же мой писатель? Товарищ Норвайшас! Поехали!

Я был уже во дворе, Текорюс собирался сесть в свою «Ниву», а Урбонас уже намеревался повернуть ключик зажигания. Но вот он устремил свой взгляд туда, где за картофельным полем с пожухлой ботвой, на окраине городка, белело здание из силикатного кирпича с плоской крышей — не то склад, не то мастерские.

— Как заводик твой, действует? — спросил он у Текорюса.

— Пока что нет, — отвечал хозяин. — Еще только яблоки собираем.

— Не любишь небось показывать его, а? — пошутил Урбонас. — Правда, нынче и яблоки не уродились. На «Бангу»-то хоть хватит? Сумеешь выкачать денежки, чтобы не увязнуть в долгах?

— У нас уродились, — ответил Текорюс.

Я сел в машину, и мы поехали. В городке зажигались огни. Текорюс какое-то время ехал за нами, потом свернул на свою дорогу. Леса, городки, хутора и даже широкие поля, голые и перепаханные, даже помеченные белыми столбиками пастбища уже погружались во мрак. Лишь на западе еще багровела полоска заката, но и она постепенно блекла. Старая дорога, залитая асфальтом, вспрыгивала на холмы, извивалась, и малиновая полоса появлялась то сбоку, то спереди, а иногда оказывалась за спиной.

МЫ БЫЛИ вдвоем. На вилле, в «люксе», который состоял из небольшой гостиной и спальни. Сестра-хозяйка заварила чай, на столике лежали гостинцы из Лазденай: копченая утка, каравай деревенского хлеба, мед, яблоки. В багажнике находились два свертка — Урбонасу и мне. В целом здании мы были совершенно одни — водитель уехал ночевать в другое место, сестра-хозяйка проживала в отдельном домике. Сделалось совсем тихо: лес загораживал этот уголок от шума шоссе, по которому днем и ночью шел поток транспорта. Ночь была прохладная, по радио обещали заморозки, поэтому и вся природа в страхе притихла, словно обмерла. Разве в собственных ушах можно было расслышать стрекот. Говорят, эти «кузнечики» — признак