Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Я смотрел на Даниелюса Урбонаса и, точно как днем, ждал от него чего-то необыкновенного. А он сидел в кресле, скинув пиджак с депутатским значком, приспустив галстук и расстегнув пуговицы жилета, без башмаков на высоких каблуках. Выглядел он вполне по-домашнему, будто пришел с работы. Большим охотничьим ножом откраивал ломти хлеба, отсекал части утки, потом просто играл этим ножом, складывая и открывая его.

Вот мы с ним наедине, вдали от дома, от людей, которые постоянно бывают рядом, можно и потолковать как положено людям, столько лет знакомым, а все не собравшимся поговорить по душам. Я не винил Урбонаса в том, что не было у нас с ним крепкой мужской дружбы. Я не начальство, не сотрудник, я человек без службы, нас не связывают казенные дела. Не охотник я, как многие, с кем он водится. И будто самой судьбе угодно было, чтобы мы сошлись в этом глухом углу, точно на необитаемом острове, и не в праздник, когда преподносятся цветы и произносятся красивые слова, льется шампанское, а просто так, один на один. Я сидел и ждал, охваченный волнением.

— Надо же, как ужинаем, — улыбнулся Урбонас с утиной ножкой в одной руке и ломтем хлеба в другой. — А бывало — баня, выпивка, пир до утра. Надоело. Что я тут, ни районное начальство не знает, никто. Разве что Жельвене, но ей велено помалкивать. Завтра, после совещания, может, и повезут в какую-нибудь хатку — их тут дополна, но я — до свиданьица и в машину. Ну, может, к женке загляну, она, как всегда, в Паланге. Годы не те, настроение не то, милейший друг Витаутас!

Мария каждый год оставляла недельку отпуска на осень — она любила эту пору в Паланге. Частенько приглашала с собой Руту, чтобы скоротать время. Урбонас охотно отпускал свою подчиненную и друга семьи, даже командировку выписывал куда-нибудь в западный район Литвы.

Эх, и почему благое провидение не послало Марии какое-нибудь знамение, чтобы та не поехала прошлой осенью на взморье! Или почему я не удержал тогда Урбонаса, не отсоветовал ее навестить!

Но в тот вечер мы с ним как ни в чем не бывало расправлялись с гостинцами Текорюса, беззаботно болтали, а я ждал того момента, когда мы откроем друг другу свои сердца и станем наконец-то закадычными друзьями. Урбонас с наслаждением, громко причмокивая, уплетал утку, которая и впрямь была вкусна.

— Стареем, дружище Витаутас, стареем, — промолвил Урбонас, управившись с одним куском и принимаясь за следующий. — Человек — он вроде дерева: то одна веточка отсохнет, то другая. А которая очень уж торчит или слишком буйно цветет, ту и сам отсечешь, чтобы ствол покрепче был, соков чтобы хватило да чтоб остальные ветки плодоносили.

— И все больше начинаем жить воспоминаниями, а не будущим, — вздохнул я. — И если они отрадные, то хочется не отрываться от них — прокручиваешь, точно хороший кинофильм... Я вот часто вспоминаю тот вечер, когда мы впервые встретились в оперном театре, а потом поехали к вам встречать Новый год. Замечательный был вечер, чудесное время, как поглядишь издалека!

— Разве мы познакомились в оперном театре? — удивился Урбонас.

— Конечно, Даниелюс, конечно, — я обращался к нему запросто по имени. — Тогда еще были ваши соседи, и соседка весь вечер острила, анекдоты рассказывала...

— А-а, помню, — он нахмурил лоб. — Вы правда были у нас.

Я почувствовал себя оскорбленным: тот вечер казался мне почти волшебным, а он, видите ли, даже не запомнил нас!

— Память подкачала, — словно в оправдание произнес Урбонас. — А соседки нашей уже нет... И шутила, и анекдотики травила, а до следующего новогодья не дотянула. Уже и тогда врачи кое-что у нее подозревали, но она держалась молодцом, а то и нарочно прикидывалась этакой разбитной да веселой. Рак сожрал за один год. Муж женился на другой, переехал, квартиру детям оставил. Был человек — и нет человека!

— Жаль, — вздохнул я. — Правда, жаль... Но мы-то покамест живы и невредимы, еще не вынули свою скверную карту. Это наше счастье. И десять лет дружим с вами. Самое прекрасное десятилетие в нашей с Рутой жизни, знаешь, Даниелюс? Мы вам стольким обязаны...

Я замолчал — то ли не находил тех слов, которые должны нас сблизить, то ли почувствовал, что становлюсь сентиментальным. По опыту я знал: не надо слишком далеко заходить в откровенности: собеседник может быть не настроен на такой лад или может превратно истолковать твои слова. Так или иначе — почин был сделан. А может, в тот миг мне представился иной Урбонас — не тот, что сидел в кресле и прихлебывал чай, а другой, мало мне знакомый начальник, деятель республиканского масштаба. Вдруг он представился мне парящей в вышине птицей, которая на миг опустилась рядом, но скоро вновь взмоет в головокружительную вышину. Неужели меня устрашал скинутый на спинку стула пиджак с депутатским флажком? Я всю жизнь был убежден, что ничего так не разделяет людей, даже ближайших друзей, как служебное положение, которое ставит их на разные ступени лестницы.

Долго тянулось неловкое молчание. Урбонас снова взял охотничий нож и стал им щелкать, открывая и закрывая все лезвия. Но я был слишком возбужден, чтобы остановиться, не высказав всего, что накипело.

— Наша с вами дружба, Даниелюс, — ведь я могу по имени и на «ты», правда? — нечто вроде праздника: дни рождения, званые обеды, чаи... Иногда мне кажется, что этого достаточно. И вас, и нас жизнь словно оберегает от всяких напастей, мы здоровы и бодры. Вы, допустим, более счастливы, мы — поменьше, но тоже в меру своих способностей и возможностей... И дети наши устроены...

— С чего ты взял, что вы меньше нашего счастливы? — удивился Даниелюс, сосредоточенно исследуя свой нож.

— Ну, положение у вас повыше...

— Но ведь ты — писатель! — улыбнулся он.

— Красивое слово, но на деле оно не бог весть что значит. Это как старинная монета — лишь знатоки считают ее ценной. А в универмаге на нее ничего не купишь. Писатель никем не командует, у него ничего нет, кроме слова. А слово ведь ничего не значит, сказал и пошел. А слово это самое каждый может понимать как ему угодно.

— Для Марии твое слово много значит — и писаное, и устное. — Урбонас вскинул кустистые брови, которые делали его немного похожим на одного важного государственного деятеля. — Она тебя просто боготворит.

Я