Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Смотрел я на него, и он казался мне не взрослым человеком, не солидным начальником, а мальчишкой с непослушными вихрами, который сидел, подогнув под себя ноги и озорничал. В какой-то миг и мне захотелось выкинуть какую-нибудь шутку: то ли цапнуть его за нос, то ли дать щелчка по лбу, но я вовремя спохватился и сообразил, что у этого озорника выходки отнюдь не детские.

Как это он только что сказал? Прости меня, бюрократа? Он играет не только со мной, а и с самим собой: посмеивается над собой, над тем, кем он и является.

Я старался не смотреть на него, а он, вернее, его отражение, точно отдельно от него самого, лезло в глаза с нахальной улыбкой. Я почувствовал, будто мои глаза и уши отверзлись широко-широко, чутье обострилось — как у охотничьей собаки, почуявшей дичь. У меня возникла одна мысль, и она заработала помимо моего желания. А мой двойник, сейчас такой благожелательный и добрый, усиленно нашептывал: «Имей терпение, не спугни эту редкую птицу, которая опустилась так близко, дай ей отдохнуть, почистить клювик и спеть свою песенку. Ты не знал ее целых десять лет подряд, и вот тебе представился случай. Не спорь, лучше прикинься покладистым или дурачком, а сам глаз с него не спускай: ты писатель, ты точно так же, как и врач, должен сохранять спокойствие, когда осматриваешь больного. Это же тип, который тебе нужен, если не сейчас, то когда-нибудь пригодится, ты профессионал, у тебя есть чутье, вот и мотай на ус. Зачем ты засмеялся сам? Возьми себя в руки, Норвайшас, не выдавай своих эмоций, не радуйся раньше времени, ты ведь еще не написал о нем, может, никогда и не напишешь. Но смотри, никому не проболтайся, ни единой душе, а то что-то ты, братец, стал болтлив, не подумавши болтаешь. Ведь кто-нибудь и подслушать может. Тсс, Норвайшас...»

А мой герой тем временем широко зевнул. Он выглядел усталым, да и время было позднее.

— Как, понравилось тебе у Текорюса? — спросил Урбонас.

— Красота, — ответил я без определенного выражения — он застиг меня врасплох.

— Завтра я ему в Джюгай знамя вручу. То есть уже сегодня, — поправился он, взглянув на часы. — А с твоей стороны как — будет о нем книга?

Он посмотрел мне в глаза и подмигнул.

— Человек столько сделал, надо о нем написать.

— Да он как-то ничего не рассказывает, — изворачивался я.

— А зачем ему разговоры, — миролюбиво возразил Урбонас. — Его жизненный путь ясен. Дела — как на ладони. Чего не надо, редакторы не пропустят, можешь быть спокоен. О том, что он творит для общего блага втайне, никто не говорит, хотя все знают.

— Книга — навряд ли, — я колебался.

— Не обязательно кирпич, хватит и маленькой, тонюсенькой. Как раз недавно я читал: один журналист написал примерно про такого же... И не пожалел!

— Может, все-таки не спешить? — Я тянул с ответом, собираясь еще кое-что выведать. — Вдруг прямо в Лазденай подрастает будущий писатель.

Урбонас взглянул на меня подозрительно, вприщур. Неужели я опять забыл, что этот похожий на шаловливого подростка дяденька вовсе не такой уж невинный проказник?

— Мария хотела бы так, — сказал он.

Я помедлил, чтобы не связывать себя конкретным словом, а впоследствии никогда не возвращаться к этому вопросу.

— А что это за «Банга», о которой вы с Текорюсом говорили?

— «Банга»? — улыбнулся Урбонас. — Это его тайные золотые копи. Но никто о них не заикается...

— Это то самое крепленое винцо, которое разбирает простой народ? Помнится, я слышал, как его называют «текоревкой»... Да, да припоминаю... Производство обходится в гроши, а прибыль — ого! Это и есть золотые копи Текорюса?

— Мы уже говорили, — Урбонас подчеркнул слово «мы». — Даже и мнение такое было — Казимерас, перестань... Но в его хозяйстве показатели такие, какие нам нужны... И это решает все. Конечно, писать об этом необязательно, — Урбонас зевнул — было уже очень поздно. — Ну, писатель, пора на боковую!

Я пожелал ему спокойной ночи и ушел к себе в комнату, которая находилась за стенкой. Ворочался, долго не мог уснуть, и слышал, как Урбонас изредка мелодично всхрапывает.

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ прошло не так уж мало времени с того момента, как они с Аудроне Жельвене расстались на шоссе. Небо полностью очистилось, тучи ушли на большую высоту и закрывают солнце редко, а само светило чуть продвинулось вбок. Только западный ветер не унимается, прямо со дна озера вздымает зеленоватые волны, гонит их к пологому берегу, где ощетинились кусты, рыжая прошлогодняя осока, болотные травы. Временами этот разбойный ветер, в точности как мчащийся мимо груженый самосвал, рявкает так, что сотрясает его легковушку.

За широкой болотистой равниной лежит городок. Такой же, как многие придорожные городки и поселки: группки старых деревьев, облепленных галочьими гнездами, деревянные да каменные домишки, где-то должен выглядывать костельный шпиль, но пока что его не видно.

Там есть почта, откуда можно позвонить в Вильнюс, сообщить Руте, что странствует он благополучно, что близко Джюгай. Поинтересоваться, все ли в порядке дома, на службе, в городе. Если что-нибудь происходит, новость распространяется мгновенно: служащие учреждений звонят своим знакомым, разносят сенсации по домам, обсуждают в семейном кругу, с соседями, по пути обмениваются впечатлениями с чужими людьми.

Но только что такого особенного может произойти? — спрашивает он сам себя.

И вдруг — возможно, подсказанная настырным двойником, вспыхивает мысль: «Умер Даниелюс Урбонас!»

Хотя она, эта мысль, поначалу кажется вздорной и кощунственной, что-то вроде черного юмора, но, по существу, не так уж она невероятна. Ведь все люди смертны: и наши родные, и друзья, да и мы сами. Посмотришь на человеческое общество, эту на первый взгляд однородную толпу, и покажется, что там всегда все на своем месте. А в действительности что ни миг, то кто-нибудь из этой толпы выбывает. Часто даже из этой шикарной больницы, где сейчас среди цветов возлежит Даниелюс Урбонас, кто-нибудь да отправляется в путь в тесном домике из шести досок. А если наведаться в заведение, где выставляют покойников для прощания, или на кладбище, то можно подумать, что люди ничего иного и не