Западный ветер - Раймондас Кашаускас

есть и долго молча сидели за столом, глядя на закатное небо, алевшее за тремя недавно возведенными многоэтажками из бетона. Мы с Рутой ждали, и вот он наконец заговорил — поначалу застенчиво, смущенно, затем смелее и совсем по-взрослому.

— Мы с папой не ахти как поможем тебе, но, конечно, постараемся, — сказала задумчиво Рута.

— Ах, мама, не надо нам помогать, — поморщился сын. — Я сам... Мы с Юргой сами будем работать...

— В наше время никто не может сам о себе позаботиться, — покачала головой Рута. — И то нужно, и это, а заработки — нищенские. Говорят, теща у тебя могущественная. Но и мы кое-что добавим: у нас отложено в сберкассе, поделим пополам — тебе и Андрюсу... Ему-то еще не так скоро...

Миндаугас слушал, комкая край скатерти, вид у него был виноватый. Никогда еще с ним не разговаривали так серьезно, даже когда провожали в армию. И в этот миг тяжело было всем: что-то вроде дележа имущества, вовсе не в привычках нашей семьи. Миндаугас скорее отказался бы от своей доли. А возьмет — что делать станет? Отдаст Юрге, та — мамаше, а там неизвестно, во что превратятся деньги, вырученные за домик Рутиных стариков: то ли в одежду, мебель, обручальные кольца и прочую мишуру, то ли даже в машину. А Миндаугас, мчась в поезде, удостоит ли взглядом тот маленький домик, где прошло его раннее детство и где сейчас поселились чужие люди? Рутины родители не так уж много нажили. Даже библиотека тестя, которую он торжественно передал мне, никого не поражала.

— Спасибо вам, мама и папа, — промолвил Миндаугас и посмотрел на каждого в отдельности; по-моему, голос его дрожал.

«Добрый мальчик, покладистый, как и мы, родители, вот и будут невестка да теща вертеть им как захотят!» — тихонечко подкравшись, забубнил унылый двойник.

Так мы простились со своим старшим сыном.

Мы и впрямь снаряжались на эту свадьбу, точно в театр или на какой-нибудь государственный праздник.

Утро было теплое, мглистое. Поля оплетены паутиной, в которой, точно в воде, играет солнышко. Ближе к полудню потянул сбоку теплый южный ветер, запахло свежей пашней. Мы ехали не по старому шоссе, а по новенькой автостраде, и я все поглядывал в зеркальце: не нагоняет ли нас свадебный кортеж?

Мы молчали, каждый был погружен в свои воспоминания. Сколько лет мы ездили по этим местам, было, право, было о чем вспомнить. Я старался угадать, о чем думает Миндаугас, мчась по этой дороге. Для друзей это все — веселый праздник, а для него? Вдруг ему жаль той поры, когда мы ездили все вчетвером, когда они с братишкой цапались из-за места на заднем сиденье?

Вот виадук. Кажется, совсем еще недавно он строился, дорога была загорожена. Нас вместе с другими — машин на дорогах Литвы становится все больше — немного задержали здесь. Мы смотрели, как рабочие, надвинув щитки на глаза, на огромной высоте сваривали перекрытия, как разлетались белые искры. По железобетонным опорам ходили молодые парни в спецовках, в ярких пластмассовых шлемах. О чем-то они толковали, разворачивали чертежи, которые трепал ветер. Инженеры! И мне подумалось: как было бы замечательно, если бы когда-нибудь вот так, с чертежами в руке, где-то высоко ходил наш Миндаугас. Только бы не стал филологом — никому не нужная по нашим временам профессия!

Очень может быть, это зрелище заворожило и его самого, потому что мечта моя сбылась: Миндаугас выбрал себе: специальность инженера-автодорожника.

Как ни старался я вообразить себе мысли и чувства моего сына в столь ответственный для него день, ничего у меня не получалось. Он казался мне каким-то чужим человеком, ненадолго забредшим к нам в дом: пожил, погостил и уехал. Он, правда, оставил по себе память и, как у любых родителей, печаль в сердце. Но со временем это сгладится и будет казаться, что его и не было. Останемся мы с Рутой одни, потому что Андрюс словно ушел до Миндаугаса. В этот грустный миг я хотел что-то сказать Руте, которая смотрела прямо перед собой, убаюканная грезами.

— А помнишь, как мы с тобой ездили в Джюгай, как только машину купили? — спросил я.

— Конечно. И заглянули в этот поселочек, — она кивком указала на утопающий в осеннем многоцветье городок с выглядывающим шпилем костела.

— Нет, по-моему, не в этот, а в другой, — усомнился я. — Там было два шпиля.

— И тут два, — не уступала она. — Подъедем ближе, и из одного станет два.

В самом деле, вскоре шпиль словно раздвоился — костел был о двух башнях.

— Вот видишь, — торжествуя, взглянула она на меня, и я удивился: она была точно такая, как в молодости — личико без единой морщинки, белокурые волосы так же коротко, под мальчика, острижены, те же преданные глаза. — А помнишь, на автостанции сидела женщина и читала твою книгу?

Я догадался: она хотела сказать что-нибудь приятное мне. Да, в ту пору я был новичком в литературе, и всякое внимание мне льстило. Но странно — сейчас эти воспоминания меня ничуть не согрели. Даже возникло что-то вроде стыда. Замысел повести о двух счастливчиках, совершающих поездку в автомобиле, давно испарился. Захотелось даже высмеять — не ее, а себя самого.

— Помню, — кивнул я. — А ты помнишь, что я тогда у тебя спросил?

— Нет.

— А ты вспомни.

— Мало ли о чем ты спрашивал?

— Нет, это важно для нас и сегодня. Как отблагодарить Урбонасов? Ты никогда не подумала?

— Нет, — призналась она. — Они к нам хорошо относятся, и мы к ним тоже. Разве такую вещь, как доброта человеческая, можно оценить?

— Боюсь, что можно, Рутушка. Что это — тоже товар, только не совсем такой, как, скажем, сапоги или сахар... Ты и тогда, и сейчас верила и продолжаешь верить в апостольскую доброту Марии, в ее бескорыстное покровительство. Ты говорила, она еще в школе облагодетельствовала какого-то еретика, дерзнувшего усомниться, что паровоз изобрели вовсе не те, о которых говорится в учебниках. Хотя потом без стыда и стеснения оплакивала смерть вождя... Что ж, возможно, еретика ей и впрямь стало жалко, а Сталин в доме ее папаши был что-то вроде бога. Настоящей, стопроцентной сталинисткой она не была и потом отреклась от этого палача. Но это еще не доказывает, что она в самом деле так щедра и отзывчива, что живет не ради себя, а