Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Аудроне, на вилле никто не гостил, была сухая, теплая. Тогда здесь поселился я, засел за свой детектив. Прямо в день приезда обосновался в своей любимой комнате, но дал себе передышку. Вынес на веранду, нависшую прямо над водой, кресло-качалку, сел. Был послеобеденный час, даже чуть вечерело — день заметно сократился. Солнце клонилось вниз, к темному ельнику, но еще вполне ощутимо грело. Воздух был прозрачен и чист, как вымытое стекло. Ночами порой подмораживало, холодом побило поздние цветы на лужайке, желтым и багряным окрасились листья деревьев. Ни ветерка, ни малейшего дуновения. В неподвижном озере по краям отражался опрокинутый лес, а на самой середине светлел ясный круг неба. Было тихо — до звона в ушах. От этой тишины, от близкого умирания природы, тоскливо сжималось сердце.

Кто-то предсказывал мне, что настанет пора, когда я буду жить не надеждами и мечтами, а воспоминаниями, и с годами они будут казаться все более красочными и глубокими. То ли правда кто-то сказал, то ли я читал об этом в книге. А теперь вот всплыло в памяти, покуда я медленно покачивался в плетеном кресле, наслаждаясь слабой, последней лаской осеннего солнышка. А может, эту мысль подсунул мне он, недремлющий мой двойник? Ведь бывает, что наказанный судьбою человек примеряет чужие истины на себя. Я решил, что для меня эта пора как раз наступила. Поэтому можно сидеть на теплом солнышке, перебирать воспоминания, радоваться своим правильным поступкам, казниться из-за непоправимых ошибок. Лучшего места и лучшей поры, чем это озеро и теплый осенний денек, не найти. Подумалось, что ради того я и приехал. И мог даже наблюдать, как мгновения, которые только что были частицей самой жизни, отделялись от нее и безмолвно, бесшумно, как тонущие корабли, погружались в пучину времени. Так, по моим представлениям, и должна выглядеть осень жизни: озаренная угасающим солнцем, остывающая медленно-медленно, как воздух перед зазимком, где далеким колокольным звоном чуть отдаются отзвуки былого. В такие минуты человек еще не думает о ночи, о мраке и стуже небытия, но сердце наполняется печалью.

Всего за год до того здесь, на вилле, принадлежавшей управлению Урбонаса, мы праздновали свадьбу Миндаугаса, нашего старшенького. Но и она ушла в прошлое, стала воспоминанием. Быть может, только для меня одного в этот тихий предвечерний час. А остальные, чьи голоса раздавались тут год назад, об этом и не думали. Лишь у меня в ушах отдавались напутствия гостей, праздничный гомон, песни, музыка. То да се вспоминалось с умилением, кое-что — раздраженно, о чем-то сожалелось, что-то хотелось сказать иначе, не так, как в тот раз. Никого это нынче не интересует. Время идет-бежит, люди живут-поживают, я в одиночестве сижу в кресле-качалке.

Возможно, посиживая, я и разговаривал сам с собой, вслух. Такое в последнее время со мной случалось не раз. Мысли сами облекались в слова, срывались с губ, иногда их слышали чужие люди. Первый раз услышала, что я говорю сам с собой, конечно же, Рута, и мне стало стыдно. Но потом я привык.

И вот вокруг меня словно закипело, забурлили голоса: как будто свадьба проходила не год назад, а в данный момент. Я, как отец новобрачного, стоял во главе стола и произносил слова, с которыми положено обращаться к сыну и невестке в подобные минуты, и все потом наперебой уверяли, что говорил я изумительно, лучше не бывает. А кто-то из гостей высказался: на то он и писатель, чтобы красиво говорить. Эти вот слова запали в душу и долго не давали покоя. Разве писатель — златоуст, годный лишь на то, чтобы «красиво говорить»? Но ведь, по существу, я ничего путного и не высказал, а только то, что сказал бы в подобной ситуации любой другой. Неужели гостям ничего не оставалось, как похвалить меня?

И долго мне еще казалось, что, исполнив по всем правилам свадебный обряд, я не сказал своему старшему сыну чего-то важного. А ведь это был последний шанс, и больше он не представится. Я не знал, что именно надо было сказать, а лишь понимал, что говорил не то.

Мне не оставалось ничего, как найти эти настоящие, нужные слова и сказать их самому себе, в полном одиночестве и тишине.

А тогда? Тогда я говорил, что жизнь доставляет и мне, и моему сыну столько счастья, что я могу лишь благодарить да радоваться. А Мария Урбонене слушала, уставясь на меня во все глаза, да еще кивала в знак одобрения. Временами мне казалось, что я говорю для одной Марии. Правда, не всегда она так одобряла сказанное мной, иногда она считала, что очень уж я скромен, застенчив.

Как-то Мария попеняла, что в телепередаче, где выступали многие писатели, не хватало меня. Она считает, что я бы мог... Да что я там мог — ведь я не был еще настолько известен, и никто меня на телевидение не приглашал. Ой, сказала Мария, до чего же ты наивен, Витаутас... Так ведь можно и не дождаться. Никто тебя приглашать не станет, надо самому стараться занять место. То есть чтобы тебя заметили, услышали. Что было бы, если бы артист сидел сложа руки и ждал, когда ему дадут роль? Или оркестрант — когда его переведут на первый пульт? Из нескольких способных побеждает не самый способный, а самый напористый, и публика ему аплодирует, подносит цветы. А побежденный конкурент, хоть и точит зубы, а должен улыбаться. Так заведено испокон веку, это прямо-таки закон природы, я один с ним не считаюсь.

В тот осенний день я мог сесть за руль и час спустя очутиться в Клайпеде, навестить детей, порадоваться, как дружно начинают они совместную жизнь. Но мне больше хотелось посиживать в качалке, вспоминать, любоваться издали. Слава богу, Миндаугасу не надо мыкаться в холодной, продуваемой насквозь мансарде, как мыкался я, покуда не выбился в люди — своим трудом, своим горбом. Ему не надо изображать отверженного «человека из подполья», которого выдумал себе я, не надо прятаться от людей в какой-то норе вроде Бюро технической информации, где прозябал я. Мы с Рутой были счастливыми родителями, вырастили сына для жизни более счастливой, чем наша собственная, и это было едва ли не самым большим нашим достоинством в глазах близких знакомых.

Я же сам мог сколько угодно нежиться в последних лучах солнца, смотреть на озеро, лес, на темнеющий небосвод, размышлять о вечности. Времени для этого было хоть отбавляй. И столь удобному для этих занятий месту, которое