Западный ветер - Раймондас Кашаускас

добыли мне добрые мои друзья, почитатели и покровители — Урбонасы, мог позавидовать не один сочинитель или мыслитель прошлого. Меня охватило чувство блаженства, упоения собой, вдруг почудилось, что я и впрямь счастлив, все-таки я многое в жизни перенес, я страдал и сейчас имею право... И, как это случается в подобные минуты с людьми в летах, от этого приятного чувства, а то и от слабого осеннего солнышка, я погрузился в дрему. Закрыл глаза и постепенно словно уступил какой-то теплой, ласково прикасающейся струе, возможно, медленно струящейся реке времени. Сквозь сомкнутые веки чувствовал блекло-желтый, будто сочащийся сквозь воду свет. Возможно, я и в самом деле спал.

И в тот миг, когда я почти полностью окунулся в уютное, светло-желтое тепло, когда, казалось, вот-вот слетит ко мне какой-нибудь прекрасный, яркий сон, вдруг словно обдало ледяной, точно ударившей из черных глубин водой. Я вздрогнул, очнулся. Так просыпается человек от окрика или если тронуть его за плечо. Или меня растолкал мой двойник?

Я спрашивал себя: что именно на свадьбе нашего Миндаугаса, а то и в моей жизни, у всех моих близких было не так, если я не могу отдаться светлому, радостному мгновению?

ГОЛОС этой девушки, которая позвонила по телефону и спросила Миндаугаса, был мне совсем незнаком. Не походил он на голоса остальных звонивших, и я сразу обратил на него внимание. Другие голоса — это были одноклассницы или однокурсницы — не звучали так выразительно. И слова она выговаривала чересчур правильно, как учат в детских садах наших крупных городов, как учат в школе — без малейшего диалектного оттенка. Своей девушки у Миндаугаса и не было. В последнее время ему часто звонили приятели. И захаживали. Оставляли в коридоре обувь больших размеров — все были рослые, крупные — и закрывались в комнате. Оттуда доносились голоса, магнитофонная музыка. Просачивался сигаретный дымок.

Да, голос этой девушки был новым, и он был какой-то особенный: высокий, чистый, приятного тембра. Было в нем что-то знакомое, почудились даже отголоски того наречия, на котором говорят в Джюгай. У молодежи, прибывшей из глубинки, иногда проскальзывают нестершиеся еще нотки местного говора. Голос этот потом еще долго звучал у меня в памяти, и я невольно пытался вообразить его обладательницу. В моем представлении это была красивая, хорошо воспитанная, приятная девушка. Через какое-то время она снова позвонила, и опять, как назло, Миндаугаса не было дома. А я сразу ее узнал.

А когда я услышал этот же самый голос у нас в доме, я вздрогнул. Я как раз возился в коридоре, когда они вошли — Миндаугас и она, от их одежды веяло холодом: осень была резкая, ветреная. Девушка взглянула на меня, словно извиняясь, мило улыбнулась и поздоровалась. Она и впрямь была хороша собой и прекрасно воспитана.

— Это Юрга, — представил Миндаугас гостью.

Я подал ей руку, а она мне свою — хрупкую, тонкую, и сделала что-то наподобие книксена. Потом они, не обращая на меня внимания, скрылись за дверью. В коридоре остался запах ветра, слабых духов, а в ушах у меня отдавался голос этой девушки, маячило ее лицо. Ошеломленно смотрел я на то место, где она только что стояла, и вдруг осознал, что именно увидел я в ее лице. Сквозь приоткрытую дверь гостиной проскальзывали блики предзакатного осеннего солнца, и в моей памяти оживала поблекшая картина: так, вместе с вечерним солнцем вошла когда-то в класс джюгайской вечерней школы новая учительница. Мы притихли, потрясенные ее красотой. Никто из нас прежде не видел новую учительницу, понятия не имел, кто она и откуда. Мы ждали, когда она вымолвит первое слово. И она поздоровалась: у нее был высокий, чистый голос какого-то неповторимого тембра.

И ни единое лицо на свете из всех, что запечатлелись в моей памяти, не могло походить на лицо той учительницы больше, чем личико этой девушки, которую привел Миндаугас.

Я закрыл глаза, прислонился к стене, чтобы как можно более отчетливо увидеть картину далекого прошлого, сопоставить два этих лица, убедить себя, что нет, вовсе они не схожи. Из дальней дали, озаренная ясными лучами, на меня взирала молодая и прекрасная женщина, лучились большие круглые глаза с яркими ресницами (в ту пору женщины почти не красились), белели здоровые зубы. Нет, сказал я себе, нет же — то была женщина, а эта — юная девушка. И сколько же той, тогдашней, было лет? Пожалуй, не больше, чем этой девчурке, она была учительницей и была старше многих из нас не только годами, но и положением. Вот мы и глядели на нее будто снизу вверх. А сколько лет этой? И сколько времени прошло после того далекого вечера? Господи, как быстро проходит вся наша жизнь!

Я прислушался к голосам в детской комнате. Больше говорил Миндаугас, но изредка слышался и голос гостьи. И всякий раз от его звуков у меня сжималось сердце. «А ведь это избранница Миндаугаса, — шевельнулась догадка. — Ведь он ни разу еще не приводил в дом девушку...»

Лихорадочно, дрожащими от волнения руками я взял пальто, кое-как оделся и вышел на улицу. Я всегда, если дома неблагополучно, убегаю на воздух. А в этот раз, очутившись на улице — был предвечерний час, люди возвращались с работы в новые кварталы, — я разглядывал молодые женские лица. Хотелось стереть то впечатление, которое произвело сходство между юной гостьей Миндаугаса и моей давней учительницей Навалинскене, Аудроне. Я выискивал хоть одно похожее лицо. Оно должно было опровергнуть мои подозрения — бывают же просто схожие лица. И много. В свое время, когда я всерьез занялся литературой, я даже составил какую-то свою классификацию человеческих лиц по определенным признакам, даже было завел картотеку, где мог отыскать облик нужного мне человека, описать черты.

Я разглядывал прохожих, которые все прибывали и прибывали из центра в переполненных троллейбусах. Возле киоска змеилась очередь за вечерней газетой, владельцы собак вели на поводках своих четвероногих друзей, молодые мамаши катили коляски с закутанными малышами, пьянчуги толклись возле цистерны с пивом. На молодых липах и безжалостно изувеченных мальчишками яблонях бывшей окраины еще зеленели листья. Куда-то сосредоточенно стремилась ватага агрессивных подростков. Я пристально изучал женские лица. Но похожего не встретил ни одного.

Зато меня охватило совсем иное чувство — покой, который часто приходит к человеку, очутившемуся в толпе. В такие мгновения думаешь: ведь чуть не каждый встречный может рассказать тебе какую-нибудь необыкновенную историю из своей жизни. Так что, друг мой, ты как все. Ниже земли не