Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Не было еще рецензии на твою вторую книжку, Норвайшас?

Я пожал плечами, не понимая, куда он клонит.

— А ты ждешь?

— Всякий автор ждет, — улыбнулся я.

— А как по-твоему, какие они будут?

— Понятия не имею.

— Не имеешь? Брось прикидываться, Норвайшас! Не такой уж ты дурак, чтобы не знать, кто чего стоит! Я тебе говорю: рецензии будут положительные.

— Честно говоря, не знаю.

— Нет, знаешь, — настаивал гость. Он галантно отпил глоточек. — Ты прекрасно все знаешь. Все еще хорошо настроены к тебе благодаря первому роману, и это обеспечивает тебе благосклонность критики... Это во-первых. Потом, ты стал признанным писателем, то есть производителем книг, и тебе не остается ничего иного, как заниматься этим делом... Ну, а в‑третьих, — он умолк, откинулся на спинку стула, словно желая разглядеть меня на расстоянии, потом придвинулся чуть не вплотную и сказал прямо в ухо: — В-третьих, Норвайшас, все знают, с кем ты водишься, кто друзья твоих друзей и кто друзья этих самых друзей... Так что ты нынче под зонтиком, Норвайшас, и если Урбонас подымется повыше да пустит корни поглубже — что вполне возможно, — то зонтик твой будет раскрываться все шире и шире, и тебя не только дождик не намочит, но и ветер не заденет... Ну, разве что вконец испишешься, — и то умолчат, но плохо о тебе — ни‑ни! — Он снова откинулся на спинку стула, словно желая взглянуть, какое впечатление производят его слова, потом наклонился и сказал: — Впрочем, разумеется, в этом нет ничего зазорного... Каждый человек принадлежит к какому-нибудь кругу, а в каждом кругу есть лидеры, и лидеры оказывают своим вассалам доверие, даже поощряют... Однако наступает пора, когда и вассалы должны воздать за благодеяния, даже, возможно, пожертвовать чем-то... Задарма ничего не дается, Норвайшас! Даже господь бог свои милости не раздает даром — он и молитвы требует, и покорности, уничижения... Так что, принимая дары, думай о воздаянии... Спасибо за угощеньице, всех тебе благ!

Он с достоинством поднялся, аккуратно придвинул стул и направился к другому столику. Сказал там что-то кучке снобов, и те, поглядывая в мою сторону, радостно загоготали. А он исчез за дверью. Еще пуще удивился я, когда подозвал официантку и попросил счет, а та ответила, что счет оплачен. Мол, мои друзья расплатились. Стало быть, разговоры о том, что завсегдатай кафе и злопыхатель ошивается без гроша в кармане, тоже были вымыслом. И гордости ему было не занимать.

Это окончательно испортило мне настроение, и, когда мы с приятелем вышли из кафе, я постарался поскорее с ним распрощаться. Я брел по предвесенней улице, запруженной народом, высматривая настырного критикана, чтобы поставить его на место. А того нигде не было. И долго он не попадался мне на глаза, словно нарочно избегал. А потом я забыл об этом дурацком эпизоде.

Но в тот летний день, когда двое счастливых людей, о которых мне вздумалось сочинить повесть, катили в своей машине в западном направлении, я словно услышал его голос, и настроение испортилось вконец. И дорога, и черно-синее небо, и зеленые, знакомые окрестности словно перестали улыбаться в своей летней красе и повернулись ко мне каким-то неузнаваемым, чуждым лицом.

А Рута, которая долго молчала, видимо, думая над моими нелепыми словами, заговорила:

— Нет, Витаутас, Мария по-настоящему добрый человек. Нет у нее никаких задних мыслей. И она всегда была такая: делала людям добро, если могла и если сама того желала. Помню, было у нас в школе собрание. Обсуждали одного парня — поспорил с учителем физики: где впервые был изобретен паровой двигатель. Даже на собрании, где полагалось бить себя в грудь и каяться, как это было принято в те времена, он стоял на своем и спорил с представителем райкома. Мы все были просто в трансе, ясно было, что запахло жареным. Парень из выпускного класса, на носу экзамены, характеристика, о вузе, понятно, и речи быть не может. И кто же дал делу обратный ход? Мария встала на его защиту, начала расхваливать его положительные качества, а спор о паровом двигателе как-то затушевала, и малый как бы предстал перед всеми в ином свете. Какое-то там взыскание на него наложили, но это было не важно. А когда писалась характеристика, Мария сама, своей рукой исправила одно предложение, самое главное. Конечно, никто из нас на такое бы не отважился. При всем желании. А она могла — все-таки отец с положением. Это положение придало такой вес ее словам, что и райком не возразил. И как по-твоему, что заставило ее так поступить? Только чувство справедливости и доброе сердце, я так считаю. Правда, когда умер Сталин, она рыдала в три ручья, но сталинисткой не была никогда.

— Но ведь один и тот же человек в разной ситуации ведет себя иногда по-разному, — возражал я. — Скажем, тогда Мария была юна, в ней было больше идеализма...

— У нее и сейчас этого идеализма хоть отбавляй, — запальчиво произнесла Рута. — Вот, например, что она ценит в тебе? То, что ты писатель! По ее понятиям, писатель — это существо, окруженное каким-то неземным ореолом. Разве не идеализм — так думать?

Рута говорила так искренне, так убежденно, что я не отважился продолжать наш спор.

V

ТУТ ОЧЕНЬ высоко. Это ощущаешь почти физически, прямо кажется — протяни руку и достанешь до солнца. Как верно и как прекрасно лет сто назад выразился поэт:

Когда солнце в полуденный час

Свысока улыбнется нам с юга...

Он нажимает на газ, стремясь поскорей взлететь на высокий, подпирающий ясные небеса холм, с которого наплывает вереница белых облачков и тянется на восток.

И беленькая, похожая на упавшее облачко «Волга» видна издалека, едва лишь он сворачивает с автострады на боковое шоссе, убегающее по заросшей кустарниками равнине на север, туда, где виднеется, то приближаясь, то удаляясь, вытянутое, точно, река, озеро. Он еще определенно не знает, чья это машина, но чутье подсказывает: надо сбавить скорость. Сбавляет и водитель белой машины, его лицо светлеет за ветровым стеклом. Обе машины останавливаются на противоположных сторонах шоссе. Витаутас отстегивает ремень, выходит и идет против ветра, который, разогнавшись над озерной ширью, пробирает насквозь.

Немолодая, но красивая, элегантная женщина улыбается из