Западный ветер - Раймондас Кашаускас

созерцания чего-то прекрасного и радостного. Я не глядел на нее, но будто видел: рот приоткрыт, личико еще не успело остолбенеть, а в глазах уже трепыхается удивление пополам со страхом.

— Не пойму я тебя, Витаутас, — вымолвила она.

— Постараюсь тебе объяснить. Если Урбонасы делают для нас столько всего, то и мы должны им что-то...

— У тебя что, в мозгу помутилось? — спросила она. — Да еще сегодня, когда все так удачно складывается. И как ты мог подумать!.. Отблагодарить!.. Людей, которые к нам со всей душой?.. И это ты, понятия не имеющий о практических делах!

— Вот, представь себе, подумал, — возразил я, причем довольно сердито. — И не только что, а уже давно. Точит, будто червячок какой-то. Тебе это кажется невероятным, да? — Я посмотрел на нее и натянуто, через силу улыбнулся.

— Неужели Мария что-то не так сказала? Или ты как-нибудь переиначил ее слова?

— Нет, ничего плохого она мне не говорила. Она и впрямь щедра — и на добрые слова, и на славные дела. Но ты же знаешь, они дружны не только с нами. Есть у них и другие знакомые, а у тех положение еще повыше. Когда они общаются с такими, то и про нас с тобой забывают. Не зовут — мы не того ранга. А тебе не приходило в голову, что все мы стоим на лестнице — кто повыше, кто пониже? И если одни делают что-то хорошее другим, то и те должны воздавать добром же. Мещанство, полнейший конформизм или что-то в этом роде. Но ведь так было во все времена. Словом — мы берем даром. Вот я и думаю — что мы можем дать им?

— Да ведь у них всего вдоволь.

— Что же, мы им просто так понравились, за красивые глаза, да? — Я раздражался все больше, мне хотелось обидеть Руту. — Разве с нашей стороны это не эгоизм — брать и ничего не давать взамен? Ты наивна, дорогуша, еще наивнее меня, хотя тебе кажется наоборот. Если они ничего не получат взамен, эти Урбонасы, то в один прекрасный день они бросят нас, вот увидишь!

— Нет, этого никогда не будет, — проговорила Рута, но уже не так уверенно, как раньше.

— А почему ты так считаешь?

— В жизни бывает всякое, — согласилась она. — Нет, нет! Я готова пожертвовать чем угодно, лишь бы сохранить их дружбу...

Она кусала тонкие, побледневшие губы, и я боялся, как бы она не расплакалась... И зачем я затеял этот дурацкий разговор? От избытка счастья, что ли? Сам не знаю, чего хочу... И мне показалось, что какое-то недоброе предзнаменование, какая-то злобная птица-судьба в самом деле кружит над нами, и черная тень уже накрыла наш новенький автомобиль. Отчего вдруг зароились в голове эти вздорные опасения? Мой двойник? Он нашептал? А может, правда, как и подумала Рута, я что-то такое двусмысленное услышал от Марии, от самого Урбонаса? Вовсе нет! Мы прекрасно общались и не были обязаны друг другу. Неужели эти сомнения — следствие той, самой первой поездки с Рутой и Марией, мелькнуло у меня...

ЭТО БЫЛО прошлой осенью. Чтобы нарочно показать, что я не мальчик на побегушках — обо мне писали газеты — я ни словом не обмолвился и просто ушел с работы раньше положенного. Холодный, колючий ветер рвал с деревьев последние листья, кружил их по тротуару. Желтоватый солнечный свет трепетал где-то высоко, на городских крышах. Я прохаживался перед министерством, охваченный странным, чуть не прощальным настроением. Одна за другой в памяти всплывали картины минувших лет. Еще совсем недавно из окон министерства виден был заросший сорной травой пустырь, где мальчишки гоняли мяч, а гастролирующий цирк разбивал шатер. Через площадь эту я проходил весной, когда пробивалась чахлая, обреченная на вытаптывание трава, шел летом, осенью и зимой, когда земля коченела от стужи, а ветер вздувал мелкий снег. За площадью, недалеко от реки, останавливался и мой автобус. Через реку был перекинут мост, на противоположном берегу желтел костел св. Рафаила о двух башенках. На площади долго строилось здание театра оперы и балета, а почитатели терпеливо ждали премьеры. И вот театр стоял и никого не приводил в изумление. Моего слуха достигла ария, доносящаяся из репетиционного зала:

Там Прованс под сень ветвей

Ждет возлюбленных детей...

И как живой вспыхнул в памяти новогодний вечер, «Травиата», нарядная публика. Необыкновенная, как в сказке, встреча с Урбонасами, знакомство, застолье. И я, точно впрямь прощаясь с местом службы, с частью жизни, проведенной в этих стенах, взглянул на окна бюро на первом этаже, на пожелтевшие занавесочки в пол-оконницы. За ними сидели мои сослуживцы. Они и не подозревали, о чем я думал, что творилось в моей душе.

Я задумался и не заметил, как неподалеку затормозила машина. Тут останавливались машины, приезжавшие в министерство со всей Литвы. А я и позабыл, зачем вышел, кого ждал. Водитель посигналил, и я разглядел за стеклом широкое, дружелюбно улыбающееся лицо Марии Урбонене. Так же доброжелательно, по-свойски, улыбался и водитель.

— Это и есть твой офис? — спросила Мария, когда я сел в машину.

— Он самый.

— Кем ты трудишься? — спросила она, и мне стало совестно, что я не сделал карьеры.

— Самым младшим, — отвечал я, насмехаясь над самим собой. — Ниже меня разве что сторож да уборщицы. Но права их в каком-то смысле выше моих.

— Мой Урбонас сидел в этом министерстве, когда мы переехали в Вильнюс, — вспомнила она и озабоченно поинтересовалась: — А не мешает служба писать?

— Конечно, мешает. Да куда денешься...

— Ты признанный писатель. Тебе бы получше условия.

— К сожалению, у нас в бюро моя писанина — вроде каиновой печати. А когда вышел роман, кое-кто стал посмеиваться.

— Какое безобразие! — возмутилась Урбонене. — Они, чиновники, радоваться должны, с ними такой человек служит! Сколько еще всякого формализма, как часто у нас соблюдается буква закона, а не дух! — Непонятно было, действительно ли она сердится или повторяет привычные фразы. Она повернулась ко мне лицом и спросила: — А почему бы тебе не уйти со службы, не заняться только литературным трудом?

— Об этом я уже думал. Но на что жить?

— А на что живут все литераторы, если не служат?

— По-всякому бывает. Одни понаписали столько, что