Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Даниелюса Урбонаса: с нее началась его карьера. Вскоре он стал все выше, все уверенней взбираться наверх по служебной лестнице, и настала такая пора, когда уже ни Даниелюсу, ни Марии некуда было подниматься в районе. Так они переехали в Вильнюс, пустив в ход уже не папашины связи, а свои собственные.

Вышла Рута в своем нарядном платье, румяная, с лучистым взглядом.

— Ах, Руточка, какая ты прелесть! — пропела Мария. — Платье-то сама вязала?

— Сама. — Рута скромно кивнула и повернулась боком, будто позволяя полюбоваться собой.

— Умница! — восхитилась Мария. — Видишь, Норвайшас, какую дивную женку ты себе отхватил, а? Кстати, тут и моя заслуга: Рута мне и подружка, и воспитанница.

В тот день у нас дома было уютно, славно. Вспоминая его, я всегда чувствую какое-то тепло в груди. Пожалуй, впервые в жизни я ощутил тогда, как стремительно и легко бежит время, когда ты среди добрых, близких людей, когда не донимают дела, заботы, когда можно просто так, ни о чем, болтать, шутить, когда люди говорят друг другу только самое приятное. Закатное солнце ласково скользило по стенам комнаты, на столе пламенели розы Урбонаса. Порой голоса гостей и моей жены словно отдалялись, и я слышал лишь плавный ласковый гул. Так, помнится, бывало в детстве: беседовали люди взрослые, а я внимательно слушал, и слушал до тех пор, пока их голоса не сплетались в какое-то невнятное дудение, и я ощущал его, точно некий колпак, который укрывал от всего мира, под ним так хорошо было прятаться, чувствовать, насколько ты мал, а бояться не надо. Иногда, убаюканный этими голосами, я засыпал. И точно такое ощущение возникло в тот раз, когда мы сидели за столом, а когда я словно очнулся, солнце уже отвернулось от окна, лишь небольшой пучочек желтоватых лучей подрагивал в углу, да и тот, казалось, вот-вот исчезнет. В такую пору солнце заходило прямо на западе, как только скрывалось за углом дома.

— Нам уже пора, — услышал я голос Марии в этой уютной тишине.

— Что так быстро? — обиженно спросила Рута.

— И так засиделись, — ответила Мария и попробовала утешить мою жену: — Наугощались, у вас все такое вкусное, и все так мило. Мы с Урбонасом отдохнули душой. Завтра утречком ему лететь в Москву. Еще ничего не уложено, надо отвезти презентик московскому шефу... — Мария вздохнула и улыбнулась: — С пустыми руками к ним не показывайся — сразу смотрят, что привез. А явишься пустой, так и укатишь ни с чем. Все от них зависит. Ну, теперь — вы к нам!..

Они встали.

На прощанье мы расцеловались, как будто расставались надолго или скрепляя тем самым нашу закадычную дружбу. Мы проводили их до лифта и стали у окна, ожидая, когда Урбонасы выйдут во двор. Мария откинулась на спинку сиденья, помахала рукой, и они скрылись за углом. Рута вздохнула глубоким, счастливым вздохом, как человек, завершивший долгую, трудоемкую, но доставившую много радости работу. Пока мы убирали со стола, пока устраивались отдохнуть, нам все казалось, будто в доме еще звучат приятные голоса друзей. Мы молчали, будто каждый радовался отдельно. Рута любовалась розами, она переставила стеклянную вазу на буфет.

IV

НА СЕВЕРЕ, тронутые солнцем, как будто из-под земли выпирают две белейшие, изящные и легкие костельные башни. Он глядит на эту красоту, словно перенесенную чьей-то рукой из древней Европы сюда, где холмы, леса да болота, где не так часто голубеет небо, пламенеет жаркий и радостный лик светила. Башни отстают, уходят в ровную даль, белеют в боковом зеркальце, а вокруг все выше, все круче холмы. Витаутас прощается с ними, но до чего же ему жаль далеких, смутных воспоминаний — будто несбывшихся грез, светлый образ которых так и маячит перед глазами. А вдруг то был не этот городок, вдруг в нем стоял костел не с двумя, а всего с одной башней? Не важно. Ведь мелкие городки Литвы так похожи друг на друга: издалека узнаешь их наличие по костельному шпилю, по пышной шапке вековых деревьев, и такие они живописные, изящные на расстоянии, есть в них даже что-то загадочное, а остановишься на площади и сразу окунешься в дремотное существование провинциальных будней, войдешь в белокаменный храм, а в нем мрачно, холодно, пусто. Но о чем же тебе напоминает этот вот или, быть может, другой малюсенький городишко, притулившийся не к широкой автостраде, а к узкому, старому жемайтийскому шоссе?

Ах, в свое время у него мелькнула мысль написать хорошую, вдохновенную, поэтичную повесть о двоих пожилых, но, с точки зрения наших дней, таких молодых, а главное, счастливых людях. Даже название почти проклюнулось в мыслях. Но он не написал. И никогда не напишет. И самый замысел на расстоянии кажется ему таким примитивным, в точности как те двое пожилых или там молодых, которые мнили себя счастливыми. А если они и были счастливыми, рассуждает Витаутас, то все равно ничего бы у него не вышло: о счастливых людях, как и о самом счастье, написать невозможно. Получится слащавая, даже, быть может, никчемная мазня.

Как бы он начал свою повесть? Допустим, так: «В тот светлый день в начале лета двое в новеньком автомобиле ехали по жемайтийскому шоссе на запад. Они были счастливы...» Витаутас улыбается.

Да, это было в июне, самое начало лета, самое жаркое солнце, самая яркая зелень. Трава еще молодая, свежая, местами еще только пробивается из просохшей земли. Всюду, куда ни глянь, желтеют пышные одуванчики. В народе считается, что это — к холодному, дождливому лету. Не помню, какое оно было, то лето. Много их минуло — и холодных, и дождливых, и всяких. А теперь что ни год холодное лето, так мало солнца, что и колос налиться не успевает. Вот и то давнее лето уплыло куда-то, слилось со множеством таких же или, наоборот, солнечных, сухих, а в памяти сохранился лишь один-единственный тот день. Но не потому, что он был таким солнечным и ярко-зеленым.

И вот мы въехали в этот городочек с белокаменным костелом, остановились на площади. Рута, как это обычно делают женщины, заглянула в магазин. Я захлопнул дверцу машины и присел на облезлую, изрезанную мальчишками скамейку. Разглядывал незнакомых людей, прислушивался к их разговорам. Это был южножемайтийский диалект. Вздымая тучу пыли, проносились легковушки, тарахтя, катили мотоциклы. С краю площади фыркал невыключенным мотором трактор. Не стоило великого труда