Западный ветер - Раймондас Кашаускас

вникнуть в местный быт: он был весь как на ладони, Поэтому взгляд мой обратился к костелу, взлетел по его шпилю в залитое солнцем небо. Как и сейчас, я подумал тогда: кто, когда, из каких солнечных итальянских краев перенес его в это место? Уж не вознамеривались ли строители этого храма достигнуть лазурного свода?

Я опустил глаза и увидел Руту. Она возвращалась, и по блаженной улыбке я догадался, что куплено что-то ценное. То ли из одежды, то ли кухонная принадлежность. Она шла медленно, щурясь против солнца, ветер раздувал тонкую летнюю юбку. Небольшая белокурая головка, как цветок, поворачивалась к солнцу, а глаза от него жмурились. Я понял, что не покупка ее радует, нет. Может, она вовсе ничего и не купила. Просто она чувствовала, что я о ней думал: она была молода, красива и стройна, несмотря на рождение двух сыновей, и, пожалуй, в этом городке не встретить женщины красивее. И она как бы невольно демонстрировала свое счастье и мне, и всему миру... И уже много позже, вспоминая этот лучезарный день, который постоянно жил в моей памяти, я задавал себе вопрос: отчего и она, и я сам, мы оба были тогда так счастливы — будто молодожены, снарядившиеся в свадебное путешествие?

Нет, мы были счастливы не потому, что чего-нибудь у нас было больше, чем у других. У нас все было, как у всех. А ведь и этого достаточно людям наивным, чтобы почувствовать себя счастливыми. У нас была настоящая квартира в Вильнюсе, не какой-нибудь сквозной чердак. И там находились наши сыновья, настолько большие, что можно было оставлять их одних. Мы же сами были молодыми, здоровыми, чего-то ждали от будущего. Была у нас машина, приобретенная недавно, совсем новенькая, с чистыми стеклами, блестящими никелированными частями, без малейшей вмятинки, пахнущая краской. На этой вот машине мы и ехали к Руте, потом ко мне на родину, показаться старикам. Вообще-то в ту пору автомобиль в Литве уже не был редкостью. Машины колесили по улицам, магистралям, пыльным деревенским большакам, даже по грязным проселочным дорогам. Я больше не служил в БТИ, так как весной выпустил вторую книгу и отважился оставить низкооплачиваемую должность канцелярского служащего. Не так уж туго было и с деньгами: у Руты в сумочке всегда имелся какой-нибудь запасец, и, если в районе попадалась ценная вещица, можно было ее купить. Завелись у нас и друзья: накануне мы им звонили, что собрались в путь, а они пожелали нам попутного ветра. Мы были, как все.

Когда мы проезжали мимо автостанции на окраине городка, Рута схватила меня за руку и воскликнула: «Смотри!» На лавочке, под навесом, сидела молодая женщина в светлом платье и держала книгу, заложив пальцем страницу. Это была моя, Витаутаса Норвайшаса, книга «Под небом Юодсоде». Рута, сияя, посмотрела мне в глаза. Я понял, она хотела меня обрадовать. И я обрадовался. Еще бы — где-то в захолустье кто-то меня знает, возможно, даже какая-нибудь фраза или мысль запомнилась этой женщине, и вот она сидит, смотрит на дорогу и думает. И даже понятия не имеет, сколько радости доставляет своим вот таким видом незнакомому ей автору, а он, как нарочно, едет мимо и видит.

Женщина, точно некий светлый цветок, долго виднелась на пыльной площади автостанции, а когда скрылась из вида, а с нею и дома, и деревья, в той стороне еще долго белели две стройные, легкие башни костела.

Вот в этот самый миг у меня и возникла мысль написать повесть о двух счастливых людях: в светлый летний день, точно в сновидении, они мчатся по зеленой, осыпанной золотом цветущих одуванчиков земле, мчатся к горизонту, где тянется широкая лента леса, густо синеет еще не выгоревшее на солнце июньское небо. Они счастливы, как обласканные взрослыми дети, задаренные игрушками, и никакая забота, никакое дурное предчувствие, дурное знамение, какое часто кружит над человеком, будто некая злая птица, не витает над нашей головой. Разве совсем неожиданно, с какой-нибудь боковой дорожки, мог вымахнуть грузовик с пьяным водителем и врезаться в нашу новенькую, блестящую легковушку... Но шоссе было почти пустынно, лишь изредка, поблескивая на солнце, проносились навстречу или обгоняли нас легковые автомобили.

И вот в тот миг, когда я полностью был собой доволен, а то пьянящее чувство, которое, возможно, и есть счастье, захлестывало меня с головой, вспомнилась мне картина, виденная всего год назад: точно такой же, оглушенный от счастья, от долгожданного успеха и славы, я сижу на зеленой площади, а поодаль, не видя меня, скорчился старый, с землисто-серым лицом обреченный человек, который так и умрет, не увидев своей единственной в жизни книги. Быть может, в то время, когда я млел от собственного успеха и предчувствия счастья, он, уняв лекарствами боль, облегчал себе последние мгновения жизни грезами, прекрасными воспоминаниями, светлыми образами юности и еще чем-то хорошим, что, несомненно, бывает в жизни каждого, даже и очень несчастливого человека. Он утешался терапией добра, которой когда-то обучал меня!

И, словно возражая тому, уже умершему человеку, а то и его духу, реющему где-то за облаками и в данный миг соприкоснувшемуся со мной, я мысленно шептал: «Какая чепуха, милый и наивный старичок, все эти твои поучения! Куда милее все то, что я называю добром: здоровье, счастье, успех, слава! Даже такую вот железную лошадку, которая умчит тебя за горизонт, надо иметь в действительности, а не в мечтах... Если не заимеешь всего на этом свете, наивно надеяться, что тебе воздастся на том. Поэтому — возьми все, пока можешь, пока жив...»

И неожиданно вздрогнул: то ли устыдился спора с не знавшим счастья, пережившим трудные времена человеком, вернее, даже не спора, а кощунственного бахвальства перед мертвым, то ли упоение собственным счастьем, так ударившее в голову, вдруг показалось чем-то недостойным, безобразным.

Возле меня очутился он, мой ехидный, злорадный двойник, и язвительно произнес начальные слова задуманной повести: «В тот светлый день начала лета двое в новеньком автомобиле ехали по жемайтийскому шоссе на запад. Они были счастливы...»

Должно быть, он в тот момент и выбил из моей головы намерение сочинить такую повесть. И пока я напряженно вглядывался в шоссе, переливающееся блестящими капельками выступившей от зноя смолы, не кто иной, как он, и подсунул мне те слова, которые невольно сорвались с моих грешных уст:

— Рута, как по-твоему, чем мы отблагодарим Урбонасов?

Она повернулась ко мне, словно ее насильно оторвали от