Западный ветер - Раймондас Кашаускас

нее. Я сосредоточил свое внимание на особе Даниелюса Урбонаса, высокомерно восседавшего в соседнем кресле, и мне казалось в тот миг, что человек этот, как никто, враждебен мне, что в нем воплощено все то зло, которое угрожает литературе — и нашей, современной, и всякой, во веки веков. Я пылал гневом и рвался в бой. Я даже забыл, что он мой гость и что хозяину надлежит быть повежливей, тем более что мы так мало знакомы...

— Что до этих самых, как вы изволили выразиться, положительных явлений, то ведь и к ним можно отнестись по-разному, — запальчиво произнес я.

— То есть? — Урбонас повернулся ко мне.

— То есть? Ну, допустим, вводятся какие-нибудь новшества, так? И сразу требование: неукоснительно исполнять, даже не разобравшись, будет ли от них польза или вред. Не рассуждать, а делать! И делают. А если выходит вред? Что ж, будут все рвать на себе волосы, да ведь поздно, поздно! Вот в наших краях ликвидируют старые деревни, сносят хутора. Да нет же, я не за то, чтобы сберегать всякие жалкие лачуги, вовсе нет. И не за то, чтобы вечно стояли все эти кочкарники, болотницы и прочее. Наоборот, надо их осушать, надо корчевать кустарники, как и во всех приличных странах. Но зачем сносить добротные, крепкие усадьбы, которым стоять еще лет сто, если не больше. Красота-то какая! И разве некому в них поселиться? Зачем выселять людей насильно, сгонять их с земли, которую они обрабатывают, на которой они живут?

— Вы имеете в виду кулацкие хозяйства? — уточнил Урбонас, как-то резко встрепенувшись — обиделся, что ли? — Их мы и начали сносить в первую очередь... Я сам, когда работал в районе, занимался этими делами, вернее, проводил линию. Я слышал, слышал, писателям это не нравится.

— Еще никто не доказал, что эти широкие, но пустые поля, пропитанные химией, или поселки вроде городов нужнее нашему краю... А покамест у нас на глазах пустеют холмы и долины, люди отходят от земли — и уже окончательно, навсегда, и неизвестно, вернутся ли снова... Так считает и этот знаменитый ученый, мудрый человек, которого нынче все поносят. Даже мелкие брошюрки и те укалывают...

— А, вы об этом... Но ведь он отстаивает идею мелких хозяйств, теорию подразделений. Что вы, он окончательно раскритикован. В пух и прах!

— А не пожалеем ли, что не вняли советам?

— Ну, я лично сейчас этими делами не занимаюсь, — отмахнулся Урбонас. — Просто так слышал, со стороны. Наше управление очень редко сталкивается с вопросами сельского хозяйства.

— Когда Витаутас возьмется за новый роман, ты, папочка, его проконсультируешь, — не то всерьез, не то в шутку произнесла Мария, помогая мужу выпутаться из неловкого положения, в которое я поставил его, затеяв этот спор. — И он напишет как надо.

— Я же говорю, не моя это область, — рассердился Урбонас и пощупал шею, зажатую тесным воротом сорочки.

— Но ты как-никак побольше знаешь о сельском хозяйстве. — Мария повернулась ко мне и пояснила: — Он только делает вид, что не разбирается, а вообще-то он мог бы дать тебе ценный материал. Он же сам работал в хозяйстве агрономом, и в районе, и в министерстве. Когда мы познакомились, на нем было что-то вроде спецовки, как у тракториста, на ногах резиновые сапоги. Мне даже жалко его стало. — Мария покровительственно улыбнулась. — Может, это и определило, что я на всю жизнь взвалила на себя такое бремя...

Она теплым взглядом погладила мужа, словно мать любимое, но избалованное, то и дело норовящее напроказить чадо. В самом деле, и мне уже кое-что было известно о жизни Урбонасов. После Нового года Рута только и говорила, что о них. В юности она и Мария учились в одной школе, правда, в разных классах — Мария была постарше, затем почти одновременно занимались в университете. Так что между ними возродилось давнее, хотя и не такое уж близкое знакомство. Не просто возобновилось, а скорее обновилось, окрепло. Они часто встречались, и перезванивались по телефону, и Рута знала многие подробности житья-бытья Урбонасов: как они живут, что едят, что новенького купили, как дела у их дочки Илоны и прочее. Все, чем занимались Мария или ее муж, что происходило у них в доме, интересовало Руту не меньше, чем ее собственные дела. Про нашу жизнь ей как бы нечего было рассказывать подруге: у нас и размах не тот, и возможности куда какие скромные. Я, хоть и выпустил ставший популярным роман, продолжал служить в министерском Бюро технической информации, ни тебе положения, ни веса. Рута тоже худо-бедно служила, таких, как она, полным-полно в любом министерстве, управлении, конторе. Даже наши дети казались нам более серыми, чем Илона Урбонасов, которой мы, честно говоря, не знали. Поэтому Рута, как и подобает младшей и с более низким положением подруге, усердно пеклась о всех делах Марии.

Как-то она узнала, что Урбонас выступит по телевидению, и, точно праздника, ждала этой передачи, смотреть которую заставила и меня. После передачи моя жена позвонила Марии, стала превозносить до небес этого скучного Даниелюса — и до чего же он прекрасно выглядел, и какой костюм элегантный, какая сорочка, а вот Мария, напротив, была недовольна: разговаривая, муж размахивал руками, все никак не избавится от дурацкой привычки. Рута сказала, что не заметила, горячо утешала Марию, которая, вполне возможно, лишь прикидывалась недовольной — просто ей хотелось услышать побольше лестных слов. О том, что именно говорил Урбонас, ни одна не заикнулась. Дело в том, что бедняга ничего и не сказал: такое говорили и другие люди его ранга, такое писали газеты.

Подруги часто вспоминали школьную пору, родной городок. В школе Марите была на голову выше своих одноклассников: и в буквальном смысле, и в переносном. Дело в том, что ее отец, бывший коммунист-подпольщик, занимал высокий пост в городке. Верная семейной традиции, Марите и в школе была общественницей, вожатой. Чем-то или кем-то она руководила и в университете, по окончании которого поехала на работу в район. Там она тоже руководила. Ее дальнейшая судьба была гарантирована, оставалась одна забота: выйти замуж. Это для Марите оказалось делом вовсе не простым. Не только из-за высокого роста: мужчин смущало ее положение. Но Мария сама приглядела себе паренька — тот прибыл с дипломом агронома отработать по распределению и, как поговаривали злые языки, был на веревочке отведен в загс. Женитьба ознаменовала начало новой эры в жизни