Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Сейчас модно с большим воротом, — сказала она. — Если пригласят на телевидение, как ты будешь выглядеть без модной сорочки?

— Товарищ Урбонас так прекрасно смотрелся по телевидению. — Рута снова вспомнила выступление нашего друга на голубом экране.

— Я недоглядела, он и повязал не тот галстук, — пожаловалась Мария. — Дитя малое, да и только...

— Что ты, Марите, галстук очень ему шел! — пыталась возразить Рута. — Все наши управленческие дамочки были в восторге.

Мне подобрали и галстук. Тоже с каким-то иностранным фирменным знаком. Я протянул конверт с деньгами Руте и в обмен получил пакет с обновками, после чего мне было велено ждать в машине. Обе женщины, таинственно улыбаясь, скрылись в лабиринтах склада.

Я сел в пустую, незапертую машину: водитель беседовал со своим коллегой, доставившим сюда своего начальника, а скорее всего жену начальника. Покупка настраивала меня на особый, праздничный лад. Я взвесил пакет на руке, положил его на сиденье и как-то сразу позабыл о нем. Во дворе базы уже зажглись ртутные лампы. В ворота въезжали и выезжали грузовики, на площадке перед конторой сверкали лаком легковые машины. Вдоль эстакад скользили подъемники, перемещая в своих когтях контейнеры. Мой взгляд поднялся над плоскими, неосвещенными крышами складов, туда, где темнел высокий косогор вильнюсской окраины. Без труда можно было различить, где кончается вершина холма и открывается ночное небо ранней осени. Удивительно низко и совсем недалеко сияла чистая, белая Вечерняя звезда. Стоило мне увидеть ее, не блеклую, как в городе, в свете уличных фонарей, и сердце радостно трепыхнулось, как при встрече с давним, добрым приятелем. Мне пришло в голову, что в этом огромном, прокопченном муравейнике среди множества торопящихся, что-то волокущих и везущих людей я один и видел ее. И звезда, будто соглашаясь со мной, замерцала, переливаясь голубоватым светом.

Однако самую великую радость общения с Урбонасами, как я уже говорил, доставляли праздники. Дни рождений Марии и Урбонаса, их именины, красные календарные даты, наши с Рутой дни, о которых Мария никогда не забывала, прочие праздники. Я настолько к ним привык, что ждал их заранее, а в процессе ожидания все валилось из рук. Правда, мы не относились к числу самых главных, престижных друзей и даже за столом знали свое место. Ах, эти праздничные встречи, когда, здороваясь с женщиной, ей целуют руку, когда, встречаясь, обнимаются, точно сто лет не виделись, дарят цветы, стреляют пробками от шампанского, когда самый процесс еды доставляет удовольствие. Урбонасы любили удивлять какими-то изысканными, экзотическими блюдами, редкими напитками. Беззаботная застольная болтовня — никаких проблем, как говаривала Мария. Если и возникал какой-нибудь более серьезный, острый разговор, он либо сам собой затухал, либо Мария ловко сводила его на нет. Рассказывались анекдоты, беззлобно вышучивались общие знакомые.

Я понимал, что для Руты мой вопрос о том, как отблагодарить Урбонасов, которым, казалось, величайшее удовольствие доставляло милое, жизнерадостное общение с друзьями, прозвучал кощунственно. Мне и самому он никогда не приходил в голову. Я был уверен, что и все остальные из их окружения не занимались никакими серьезными, важными делами. А если что-то такое и делалось, то где-то далеко, в другом месте, здесь же, собираясь вместе, наслаждались благами, подобающими положению и возрасту: изысканной, умеренной едой, дегустацией напитков без ущерба для здоровья, красивыми вещами, успехами детей и своими собственными.

Каким же образом я мог заподозрить в наших отношениях с Урбонасами какое-либо корыстное начало? И как мне не было стыдно перед Марией, чье искреннее внимание и дружескую заботу я ощутил чуть не с первых мгновений знакомства? Поначалу это внимание меня смущало, сковывало, однако постепенно я привык к нему, как привыкает ребенок к опеке взрослого. Я не удивлялся, если случалось, находясь среди людей, обменяться с ней понимающим, многозначительным взглядом. Я не спрашивал себя, что означали эти заговорщицкие взгляды, а вдруг она и с другими так же перемигивается, понимая их без лишних слов?

И если бы я почувствовал, что Мария больше не уделяет мне столько внимания, это принесло бы мне беспокойство.

А может, сомнение это заронил один человек — в прошлом полуписатель-полужурналист, вечно отирающийся в вильнюсских кафе. И не в каких-либо подозрительных забегаловках, а в приличных местах, куда ходят порядочные люди. Он и подсаживался к порядочным людям, а некоторые даже к нему тянулись. Он знал, можно сказать, все обо всех и обо всем на свете, но чаще всего можно было от него услышать нелицеприятное, зато справедливое суждение. То ли его самого когда-то постигла неудача, то ли способностей не хватило или богема засосала... Однако он не опустился на самое дно, не стал жалким пьянчужкой и прихлебателем. Наоборот, он приобрел какую-то непонятную власть над людьми и хорошо это знал. Часто он подходил к человеку в кафе, на улице, при стечении народа, точно некий вершитель правосудия — осторожно, но угрожающе. При виде его скорбного лица становилось не по себе: неизвестно было, с какой стороны он нападет. Его уже нет в живых, он не оставил никаких трудов, но тень его словно еще бродит среди нас. И будет бродить, пока на свете существуют люди искусства.

Как-то я с одним знакомым зашел в кафе. Заговорились и не заметили, как к нашему столику подсел он. Я внимательно пригляделся к нему вблизи, к горестно-предупредительному выражению лица, и подумал, что он только делает вид, будто выпил, а на самом деле трезв. Очевидно, он притворялся слегка пьяным, так как пьяному вроде бы больше дозволено, с него и взятки гладки. Если бы не запущенный вид, не ехидно-жалкое выражение лица, можно бы сказать, что перед вами интеллигентный, даже привлекательный человек.

Он сел без приглашения и впился в меня своим пронзительным, глумливым взглядом. И я почувствовал себя так, будто тайком сделал какую-нибудь гадость. Мы с другом еще пытались продолжать разговор, вернее, он говорил, а я слушал, но я уже ничего не слышал, завороженный взглядом этого таинственного глашатая истины — или самозванца. Умолк и мой собеседник, почуяв недоброе.

— Я не помешаю? — притворно-вежливо поинтересовался незваный гость.

— Ну, что ты, — ответил я миролюбиво, даже радушно — будто норовя его подкупить. — Выпил бы с нами стаканчик, а?

— Если нальешь! — засмеялся он, с презрением принимая мое предложение.

Он лишь пригубил дорогой коньяк, красиво, благородно, словно показывая, что разговоры о его пристрастии к спиртному полный вздор. Я оглянулся, высматривая официантку: расплатиться