Западный ветер - Раймондас Кашаускас

пару приличных статей. Он это любит, от него не вылезают журналисты, киношники... Он всех принимает, а кое-кого умеет и отблагодарить... Нет, не деньгами — есть другие способы... Жаль, не дипломат ты, не смыслишь в этих делах. Или ты нарочно встаешь на дыбы?

— Давай не будем об этом, — просит Витаутас.

— Ладно, — соглашается Аудроне. — Но если возникнут какие-нибудь проблемы, ты не молчи. Поможем. Что, твоя хата — в самой Юодсоде?

— Нет, на отшибе. У леса.

— Надо бы и мне на нее взглянуть. Было бы и детям — до Клайпеды же рукой подать. Дорога там есть?

— Была.

Аудроне смотрит на часы справа от руля, сверяет с маленьким золотым медальоном под курткой. Время бежит: солнце уже сошло с высшей точки на юге жемайтийской равнины. Жельвене трогает ключик зажигания.

— Как дела у Даниелюса?

— Дела или здоровье?

— Это же очень связано одно с другим. — Жельвене снова трогает ключик.

— Он в больнице. Только то и могу сказать. Но, по-моему, ты куда лучше осведомлена о его делах.

— Да, я слышала, — спокойно, будто не заметив раздражения в голосе Витаутаса, произносит Аудроне. — Но вы там на месте, каждый день видитесь. Назначили какое-нибудь лечение?

— Как будто нет.

— Конечно. Обследование всегда тянется долго. Ищут.

— Если ищут, то непременно что-нибудь да найдут, — говорит не без ехидства Витаутас. — А как найдут, так и примутся лечить. А пока будут искать хворь, пока проведут курс лечения, дела товарища Урбонаса, глядишь, и пойдут на лад. А раз так, то и болезнь отступит. Так мне кажется. Но, возможно, я ошибаюсь...

Аудроне смотрит, прищурив глаза, в которых видны и удивление, и укор, и даже что-то, похожее на гнев. Она вздыхает, качает головой и резко поворачивает ключик зажигания. Мотор заводится сразу, Аудроне дает ему малость поурчать, нажимая на педали. Затем отпускает и, не глядя на Витаутаса, произносит:

— Повторяем злобные измышления, товарищ Норвайшас! Но те, кто жаждет, чтобы Урбонас свернул себе шею, пусть не надеются... Попортят ему кровушки, но не более того. Есть люди, причем довольно высоко, и они не отдадут Урбонаса на съедение. Интересно знать, как будут себя чувствовать эти граждане, которые сейчас распускают всякие небылицы, когда он сам выйдет из госпиталя? Ведь он многих обласкал... Стало быть, вы чиновники, да вы бездельники, вам бы только кресло сберечь, о своей лишь выгоде и печетесь! А если ваши дела пошатнулись, то мы еще и лягнем вас для пущей уверенности. А уж если, не дай боже, вы что-то предпримете для собственного спасения, то мы про вас да с три короба наговорим! Живьем слопаем!

У Витаутаса так и вертится какое-то едкое словечко, которым можно уесть не только отсутствующего Урбонаса, отлеживающегося в чистой палате с цветами в вазах и поправляющего свои дела посредством телефонных звонков, но и Аудроне Жельвене, столь пылко защищающую их общего знакомца. А заодно, пожалуй, и себя самое. Но Витаутас не дает себе воли. «Разве тебя не учили: от каждого бери столько, сколько тебе надобно, да не суйся туда, куда не след? И не заимеешь врагов, которыми могут стать даже вчерашние друзья». Кто же напоминает ему об этом — все он, двойник?

Налетает ветер, холодный и крепкий, даже внутрь машины просачивается его дыхание. Оно насыщено влагой то ли озера, что беснуется неподалеку, то ли моря. Ветер поддевает дорожную пыль, мусор, крутит водоворот из жухлой листвы и влечет по грудам вспаханной, слежавшейся, с желтыми глинистыми вкраплениями земли. Даже всхлипывает печально, жалобно, тяжким для уха и сердца стоном. Витаутасу представляется, что так отзывается далекое, ушедшее время, былые воспоминания. Он не видит этой немолодой, но красивой, холеной женщины, которая под журчание мотора глядит на белую дорогу и вот-вот рванет с места. Возможно, и она слышит это душераздирающее завывание ветра, возможно, и ей вспоминается все, что пережили они вместе?

Очень может быть. Но то, что между ними существовало давным-давно, уже не нужно ни ему, ни ей. Даже как воспоминание. Так истлевают, рассыпаются в прах прошлогодние листья, и лишь разъярившийся ветер иной раз взворошит их, размечет и умчит вдаль легкой пылью, а там развеет над пашней. И никакого живого чувства никогда не пробудит и не вдохнет этот рыдающий, с подвыванием, западный ветер, а лишь обдаст пронзительно-ледяным дыханием и унесется вдаль.

— Пора мне, Витаутас, — говорит Аудроне, обращаясь к нему, как к старому знакомому, по имени. — Если в Джюгай тебе что-то понадобится, дай знать.

— Привет детям. Может, и я навещу их.

— Может статься, я привезу их к себе. И мы вместе нагрянем к тебе в Юодсоде или на виллу.

Он выходит на шоссе, долго стоит на студеном ветру, провожая глазами автомобиль, который, словно большая белая рыбина, скользит по залитой солнцем дороге меж кустарников. Ему неприятно, что он разговаривал с Аудроне раздраженно. Что она сделала плохого? Ну, напомнила о молодости, о любви, в которой оба повинны, хотя иногда ему кажется, что она — больше: как-никак она была старше, вертела им как хотела; а может, не было никакой любви, один обман? И воспоминания всколыхнул ветер, он принес их из прошлого, протащил по сердцу и умчал вдаль, на просторы времен, куда уходит, где растворяется все. Они и не нужны Витаутасу, эти угасшие воспоминания о ложной любви, да вот как их изжить? Ведь многое не зависит от самого человека, от его желаний и воли — застрянет в душе и держится там всю жизнь. Кто виноват, что встретились ее дочь и его сын, что они поженились, и она как теща заботится о них? А тени былого только смущают налаженную жизнь, мысли и чувства, даже что-то замаячило между ним и Рутой, хотя в те далекие времена он и не подозревал о существовании какой-то Руты. И Рута понятия не имеет, кем была ему когда-то теща Миндаугаса. А вдруг догадывается, а вдруг что-то да знает, просто делает вид, что ни‑ни? Но все равно он не должен грубить Аудроне. Судьбу, надо принимать такой, какая есть, надо молчать, загонять себя в угол.

Он долго смотрит на опустевшую дорогу, на разлитый по горизонту солнечный свет, будто мысленно провожая белый автомобиль, который, невидимый, все больше удаляется на запад.

МИНУВШАЯ осень, после которой, по словам