Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Когда снимки были просмотрены, с окон отвели занавески, а я вышел на балкон. Смотрел на красивые домики, утопающие в зелени, наблюдал, как самозабвенно возились на своих клочках полуголые люди. Распевали птицы — было начало лета.

— Правда, красиво? — прозвучал рядом Мариин голос. На балконе мы были одни. — Ты послушай: там, в кустах, у нас ручеек... Журчит!

Она облокотилась на перила, но смотрела не в сад, а на меня. Я чувствовал, что она собирается поведать мне что-то важное, а покамест прикидывает, какой эффект вызовут ее слова. А еще — дразнит меня. Ее глаза загадочно поблескивали, и это меня беспокоило.

Мария Урбонене имела привычку так смотреть не на меня одного, а на всякого, кто ее интересовал. Это был поистине гипнотизирующий взгляд: большие, умные глаза Марии словно насквозь пронзали намеченную жертву, а сама она излучала радушие, неотразимое обаяние. Действовала по четкому, продуманному плану, знала все секреты своего партнера, предвидела ходы и шла к своей цели мастерски, без промашек и ошибок. И невозможно было устоять, не поддаться ее натиску. Разумеется, это не означало, что партнер по игре не имел каких-то своих целей или сдавался без боя. Бывало, что цели Марии и ее сообщника совпадали лишь отчасти, обе стороны шли на взаимные уступки, обстоятельно подсчитывая, какую выгоду это им принесет. Но все завершалось обычно так, как предвидела Мария Урбонене. И ни разу она не проиграла, не повернула назад.

— Что ж, выходит, оженим Миндаугаса? — не то спросила, не то сообщила она, вдоволь намучив меня упорным взглядом.

Я облегченно вздохнул: это было мне не в новость. Миндаугас постоянно встречался с Юргой, хотя о свадьбе не обмолвился ни перед Рутой, ни передо мной.

— Ничего не знаю, — ответил я.

— Узнаешь! В наше время родители узнают последними. Вот и наша Илонка так сделала.

И в этот миг я (или мой двойник) с откровенным любопытством, без всякого стеснения посмотрел ей в глаза: мне было интересно, как они меняются, когда их обладательница явно лжет. Но они ничего не выдали и глядели невозмутимо, никакой мысли невозможно было в них прочесть. И я простил ее: какая мать не мечтает удачно выдать дочь замуж? Такую жалкую ложь можно простить кому угодно, тем более женщине.

Однако Мария открыла еще не все карты, что-то она припрятала про запас и продолжала изучать меня, щуря глаза.

— А вот Юрга сказала своей мамаше, Аудроне бишь. Понимаешь, девочки — они более откровенны с матерями. Жельвисы оба — и Аудроне, и ее муж — от вашего Миндаугаса в восторге.

Если она, сообщая мне эту новость, рассчитывала на какой-то сногсшибательный эффект, то зря старалась, ей-богу. Я, конечно, был взволнован, но не в такой степени, как она полагала. Новость лишь подтвердила мои догадки, только и всего. Я даже был готов услышать нечто подобное.

— Миндаугас ничего не говорил, — сказал я.

— Скажет! — значительно улыбнулась Мария и проговорила шепотом, оглядываясь на окно, за которым сидели гости: — Видишь, Витаутас, как оно в жизни бывает — породнитесь вы с Аудроне!

И опять усмехнулась: загадочно, даже непристойно.

— Миндаугас выглядит таким усталым, — прошептала Рута, кивнув в сторону нашего старшего.

И верно, вид у него был измученный, куда более усталый, чем у других гостей, его сверстников. Бледный, понурый. Юрга тоже казалась разбитой. Было далеко за полночь. Но Рута беспокоилась только о своем Миндаугасе. Как всякой матери, ей было жаль отдавать сына чужой женщине.

Ее слова заставили меня внимательно приглядеться к Миндаугасу. Впервые за весь вечер. И я словно впервые отчетливо осознал: а ведь он уже не наш. Как будто не знал, что свадьба готовилась несколько месяцев. В действительности я и не знал всего. Ни я, ни даже Рута.

Мария Урбонене сразу же, как только поставила нас в известность — меня так, а Руту этак, — кинулась готовиться к свадьбе. Будто выдавала родную дочь. Или стосковалась по бурной общественной деятельности, в которую любила окунаться целиком. Очень может быть, что служба сделалась для нее рутинным повседневным занятием, слишком незначительным при ее вулканической энергии. Мария Урбонене достигла определенной высоты и сама отлично сознавала, что выше не пойдет: ее уже обходили другие, а свободных мест для женщин в государственном аппарате не имелось. Ей важно было продержаться хотя бы в своем кресле, но в этом смысле она могла быть спокойна: никакая опасность, неожиданность ей не грозила.

Можно подумать, что для устройства этой свадьбы ей нужно было только наше одобрение. Но, возможно, ей было бы интереснее, если бы мы возражали, препятствовали, и ей пришлось бы действовать, убеждать. А мы вот и не думали противиться.

— Мы поедем на эту свадьбу ну прямо как в театр, — горячо уверяла нас Мария. — Вот увидите, как будет славно! Мы люди практичные и разбираемся в этих делах куда лучше, чем, скажем, Витаутас. К тому же и возможности наши пошире. А Витаутас пусть пишет, нечего ему голову ломать. Каждая секунда его жизни ценнее, чем наше чиновное время, — она говорила все это с такой убежденностью, что невозможно было усмотреть ни притворства, ни издевки в ее речах.

— Спасибо тебе, Мария, — твердила Рута. — Уж и не знаю, чем тебя отблагодарить.

— Ты о чем, Рутушка! — И Мария обняла мою жену. — Ваша дружба для нас самая высокая благодарность. А мне даже интересно сына женить: ведь Миндаугас так ласков со мной, совсем как родной.

Эти слова Марии настолько взволновали Руту, что она прослезилась.

Что верно, то верно: на свадьбу сына снаряжались, как в театр. И в тот самый миг, когда я глянул на бледное лицо Миндаугаса, мне пришла в голову дурацкая мысль: отдали сына, чтобы поглазеть на зрелище. Да простят мне люди добрые, что я подумал так в столь важное для Миндаугаса, для всех нас мгновение! Уж не он ли, проклятый мой двойник, подсунул мне эту странную мыслишку?

Или, может статься, сомнения эти зароились уже тогда, когда мы с Рутой узнали обо всем от Марии, когда и сам Миндаугас уже не мог скрывать. Вот ведь как оно было. Ужинали втроем: Андрюс редко показывался дома, он как бы избегал нас. Тогда, за ужином, Миндаугас мог улучить минутку, чтобы поставить нас в известность, подвести черту, что ли. Он не спешил, а возможно, стеснялся. Мы кончили