Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

двуличия над искренностью. Однако инверсия логической нормы дает не логическую, а, возможно, эстетическую норму, так же как инверсия этической нормы дает не этическую, а, возможно, политическую норму. Другими словами, скрыто или явно нормы соотносят реальность с ценностями и выражают предпочтения одних качеств другим, исходя из полярного противопоставления позитивного и негативного. Поляризация, которая сопровождает любой процесс нормализации и выступает неотъемлемой чертой всякого антропологического или культурного опыта (если верно, что под природой следует понимать лишь идеал нормальности без нормализации), закладывает в само отношение нормы к области ее применения приоритетность и нормальность нарушения.

В рамках антропологического опыта норма не дана изначально. Правило становится правилом только с того момента, как оно стало применяться как таковое, и эта его исправительная функция возникает из самого факта нарушения. Золотой век или рай – мифическое представление о существовании, изначально удовлетворяющем всем своим требованиям, об образе жизни, постоянство которого ничем не обязано установлению правил, о состоянии невинности, в котором нет запретов, ибо не предполагается, что есть люди, способные не соблюдать эти запреты [даже в отсутствие последних]. Каждый из этих мифов проистекает из ретроактивной иллюзии, которая внушает нам, будто изначальное благо позднее становится злом, которое надо сдерживать. Отсутствие правил сопровождается здесь отсутствием техники. Человек из золотого века или обитатель рая стихийно наслаждается плодами девственной природы, которая не претерпела никакого воздействия со стороны людей: ее не культивировали, не возделывали и не принуждали. Здесь просматривается желание вернуться в состояние, где нет ни труда, ни культуры. Эти мифы, призванные негативно отразить опыт нормы, в котором последняя не проявляется через свою функцию и посредством нее, и полностью наивная мечта о постоянстве в мире без правил по своей сути подразумевают, что понятие нормального само по себе нормативно: оно нормирует мир, который описывается мифическим дискурсом, повествующим об исчезновении этого нормального. Этим объясняется, почему в различных мифологиях наступление золотого века знаменует конец хаоса. Об этом удачно сказал Гастон Башляр: «Множественность есть колыхание. В литературе не существует одного-единственного неподвижного хаоса» [8]. В Метаморфозах Овидия хаотичная земля уходит из-под ног, а хаотичное море непригодно для мореплавания, другими словами, формы утрачивают свою тождественность. Первоначальная неопределенность – это последующая определенность, подвергшаяся отрицанию. Коррелятом нестабильности вещей оказывается бессилие человека. Образ хаоса – образ постоянства, которое подвергли отрицанию, как образ золотого века – образ дикого постоянства. Хаос и золотой век – мифические термины фундаментального нормативного отношения, которые устроены так, что не могут не переходить друг в друга. Роль хаоса – спровоцировать свое прекращение и стать порядком. И, напротив, порядок, присущий золотому веку, не может существовать вечно, поскольку постоянство в его диком виде тождественно заурядности. Удовольствия, которые обещает золотой век, весьма умеренны, выступая своеобразной aurea mediocrilas [золотой серединой – лат.]: они достаются нам, но вовсе не как результат победы над препятствиями, которые воздвигаются перед нашим чувством меры. Там, где правило соблюдается без сопутствующего осознания возможности выйти за рамки этого правила, всякое наслаждение заурядно. Тем не менее можно ли наслаждаться самим правилом [valeur de la règle]? Истинное наслаждение ценностью таких вещей, как правило, регламентация или производство ценностей [valorisation], требует, чтобы правило было испытано протестом против него. Правило подтверждается в своем статусе правила вовсе не за счет исключения: это нарушение дарует ему возможность быть правилом, диктующим само себя. В этом смысле нарушение является не источником правила, а источником регулирования. В порядке нормативного в начале было нарушение. Используя кантовское выражение, мы скажем, что условие возможности правил образует одно целое с условием возможности опыта этих правил. Опыт правила – испытание регулятивной функции правила в ситуации, где о себе дало знать непостоянство.

Предположительным рациональным эквивалентом золотого века можно назвать «естественное состояние», о котором говорили философы XVIII столетия. Следуя в этом Клоду Леви-Строссу, необходимо признать, что Руссо, в отличие от Дидро, никогда не думал, будто естественное состояние было историческим истоком человечества, сведения о котором были добыты благодаря наблюдениям этнографа, воспользовавшегося исследованиями географа [9]. Жан Старобинский сумел показать [10], что естественное состояние, описанное Руссо, – это образ стихийного равновесия, воцарившегося между миром и желанием как ценностью, состояние недолгого доисторического счастья в абсолютном смысле этого слова, и именно необратимое разрушение этого счастья запускает историю. Таким образом, в грамматике не существует времени, подходящего для размышления о нормализованном человеческом опыте, описание которого не сопровождалось бы представлением норм, связанных с сознательным искушением им воспротивиться. Потому что либо соответствие факта и права носит неосмысленный характер, и тогда естественное состояние тождественно бессознательности, выход из которой нельзя объяснить каким бы то ни было событием, поспособствовавшим осмыслению такого положения, либо в подобном соответствии отдается отчет и в таком случае естественное состояние – состояние невинности. Однако такое состояние не может одновременно быть осмысленным [pour-soi] и в то же время «со-стоянием», другими словами, оно не может быть статичным. Нельзя осмысленно считать себя невинным, будучи невинным, поскольку любой разговор о соответствии правилу предполагает осознание причин, по которым существует это правило. Приевшейся сократовской максиме, согласно которой никто не является злым[24], осознавая это, следует противопоставить противоположную максиму: никто не бывает добрым, осознавая свою доброту. Точно так же не бывает здоровых людей, осознающих свое здоровье. Канту, сказавшему, что «хорошее самочувствие воспринимается как само собой разумеющееся и выражается через простое осознание того, что мы живы» [11], вторит Лериш, считавший «здоровье – жизнью на фоне молчания органов». Но только в неистовстве вины или в пронзительном крике страдания на нашем горизонте возникают невинность и здоровье в качестве состояний, куда мы стремимся вернуться, хотя это и невозможно.

Ненормальное в качестве не-нормального возникает после определения нормального, предполагая его логическое отрицание. Однако именно историческое предшествование ненормального будущего порождает нормативное намерение. Нормальное – следствие реализации нормативного проекта, это норма, выставляемая напоказ через факт. Таким образом, нормальное и ненормальное в фактическом отношении исключают друг друга. Но это отрицание подчинено операции отрицания, подчинено исправлению, требующемуся в силу существования ненормального. Поэтому нет никакого парадокса в том, что ненормальное, логически идущее вторым, экзистенциально первично.

* * *

Латинское «norma», которое в силу этимологии несет в себе первоначальное значение терминов «норма» и «нормальный», – эквивалент греческого слова «ὀρθός» [«правильный»]. Орфография [orthographe], которая некогда была «правописанием» [orthographie], ортодоксия и ортопедия были нормативными понятиями еще до того, как их стали считать таковыми. Пускай понятие «ортология» куда менее распространено, будет небесполезно вспомнить, что этим термином пользуется Платон [12] и что его можно обнаружить в Словаре французского языка Эмиля Литтре, хотя и без