Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

связанных с военной экономикой или экономикой тоталитарных режимов, нам следует видеть в усилиях по планированию попытку учреждения органов, с помощью которых общество могло бы предвидеть и удовлетворять свои потребности, вместо того чтобы просто протоколировать их в ежегодных отчетах. Таким образом, явление, которое часто изобличается как «рационализация» и представляется механизацией социальной жизни, может быть не только пугалом, которое услужливо терпит нападки сторонников либерализма (своеобразной вариации экономического натуризма), но и выражать потребность общества стать субъектом, органически связанным со своими потребностями за счет возможности признать их таковыми.

Несложно представить, как – через их отношение к экономике – техническая деятельность и ее нормализация соотносятся с системой права. Существует право на промышленные образцы, другими словами, целая область, занимающаяся юридической защитой патентов или промышленных образцов. Нормализовать промышленный образец – значит произвести отчуждение собственности в пользу развития государственной промышленности. Национальная оборона – причина, на которую ссылаются многие государства, внедряя подобные правовые механизмы. Мир технических норм прорубает окно в мир норм юридических. Отчуждение собственности опирается на правовые нормы. Магистраты, или судьи, которые выносят эти решения, и судебные приставы, ответственные за их исполнение, – это люди, уполномоченные выполнять эту функцию на основании определенных норм. Норма здесь производна от нормы более высокого порядка. В своем Чистом учении о праве Ганс Кельзен утверждает, что юридическая норма сильно зависит от связной системы или порядка иерархизированных норм, приобретающих свой обязательный характер в силу их прямой или косвенной связи с более основополагающей нормой. Тем не менее в силу существования нескольких основных и не сводимых друг к другу норм существуют различные правопорядки [ordres juridiques]. Если и можно упрекать эту философию права в ее неспособности полностью уложить политические факты в юридические, как она на это претендует, то по крайней мере общепризнана ее заслуга в том, что она продемонстрировала относительный характер юридических норм, иерархически упорядоченных относительно друг друга внутри связного порядка. Так, один из наиболее ярых критиков Кельзена пишет следующее: «Право – система конвенций и норм, функция которой – определенным образом направлять поведение внутри конкретной группы» [19]. Даже признавая, что право – как частное, так и публичное – не имеет иного источника происхождения, кроме политического, можно допустить, что законодательные органы получают возможность законодательствовать благодаря существованию множества обычаев, которые надлежит превратить в институты, составляющие часть виртуального юридического целого. Идея об относительности юридических норм может быть обоснована даже без понятия правопорядка, за которое так держится Кельзен. Эта относительность может носить более или менее строгий характер. Всегда может быть допущена определенная степень не-относительности, что не означает отсутствия относительности. На деле норма, контролирующая прочие нормы, – это их сближение, или сходимость. И как могло бы быть иначе, если право – это «всего лишь регуляция социальной деятельности» [20]?

Подведем итог. Основываясь на технической нормализации, которая была выбрана нами в качестве примера именно в силу своей явной искусственности, можно уловить неизменную характеристику самой нормальности. Нормы существуют в системе относительно друг друга, по крайней мере потенциально. Их соотносимость постепенно превращает социальную систему в организацию, другими словами, единство само по себе и для себя, если не вовсе существующее исключительно через себя. Как минимум один философ заметил и пролил свет на взаимную органическую связь моральных норм, которая объясняется тем, что это прежде всего социальные нормы. Эту связь увидел Анри Бергсон в Двух источниках морали и религии, где представлен анализ так называемой целостности обязанности [le tout de l'obligation].

* * *

Соотносясь между собой, социальные нормы, будь они техническими, юридическими или экономическими, стремятся превратить свое виртуальное единство в организацию. Содержание термина «организация» видится довольно смутным, в частности, если мы соотносим его с «организмом»: идет ли речь об общей структуре, одновременно имеющей более формальный и сложный характер, или же о модели, которую (если принять организм за базовый тип структуры) характеризует ряд ограничений, превращающих это понятие в простую метафору?

В разговоре о социальной организации для начала следует установить, что правила, связывающие части в единое целое, более или менее ясно осознающее свое назначение, идет ли речь об индивидах, группах или предприятиях, навязываются упорядочиваемому множеству извне. Эти правила должны быть представлены, изучены, запомнены и применены. Иным образом дела обстоят в живом организме, где правила пригонки частей друг к другу имманентны: они всегда тут, хотя представлены и выполняются без каких бы то ни было обсуждений и расчетов. Здесь нет никакого расхождения, дистанции или задержки между возникновением правила и его применением. Социальный порядок – это совокупность правил, соблюдение которых должно волновать тех, кто им служит или извлекает выгоду из этого порядка, – по крайней мере правящий класс. Жизненный порядок – совокупность правил, которые проживаются без подобных осложнений [21].

В лекциях Курса позитивной философии, посвященных так называемой социальной физике, Огюст Конт, который изобрел термин и предложил первое понимание социологии, без колебаний говорил о «социальном организме», чтобы представить общество в качестве консенсуса частей, скоординированных в двух отношениях, а именно синергии и симпатии – понятий, заимствованных Контом из традиции медицины, восходящей к Гиппократу. Термины «организация», «организм», «система», «консенсус» синонимично используются Контом для обозначения общества [22]. Начиная с этих лекций Конт будет разграничивать общество и власть, осмысляя последнюю как орган или регулятор общего действия, носящего стихийный характер [23]. Да, орган отдельный, но не стоящий особняком от социального «тела»; орган рациональный и искусственный, но не привносящий никакого хаотичного произвола в «спонтанную гармонию, царящую между целым и частями социальной системы» [24]. Таким образом, отношение общества и правительства оказывается соотношением, а политический порядок предстает в качестве искусственного и умышленного продолжения «того естественного и неумышленного порядка, к которому непрерывно стремятся разнообразные человеческие общества в самых разных отношениях» [25].

Было необходимо дождаться Системы позитивной политики, чтобы Конт ограничил сферу применения используемой им в Курсе аналогии [между социальным и биологическим] и акцентировал внимание на тех различиях, которые не позволяют считать структуру организма и структуру социальной организации эквивалентными. В пятой главе Социальной статики (1852), носящей название «Позитивная теория социального организма», Конт настаивает, что составная [composée] природа коллективного организма сущностно отличается от устройства неделимого [indivisible] организма. Хотя они функционально согласованы, составные части социального тела могут существовать изолированно друг от друга. В этом отношении социальный организм обладает рядом признаков механизма. Кроме того, «в силу своего составного характера коллективный организм обладает способностью приобретать новые органы, некоторые из которых могут быть жизненно важными, – способностью, которая присутствует у индивидуального организма только в зачаточном виде» [26]. В силу этого регуляция, понятая как последовательное