Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

Если верно, что опыт нормализации – сугубо антропологический и культурный опыт, то кажется вполне нормальным, что именно язык, раньше многих прочих областей, стал ее испытательным полигоном. Грамматика служит идеальным материалом для размышления о нормах. Когда Франциск I, следующий ордонансу Виллер-Котре, предписывает составлять все юридические акты королевства на французском языке, речь идет о повелении [13]. Однако норма – это не повеление, которое необходимо немедленно исполнить под страхом юридических санкций. Когда грамматисты той эпохи приступили к закреплению [правил] использования французского языка, речь шла о нормах, определяющих эталон и ошибку [faute], понимаемую как отклонение от этого эталона. Точка отсчета для нормы – текущее использование языка. В середине XVII века эта идея закрепляется положением Клода де Вожла: «Необходимо беспрекословно следовать текущему использованию языка» [14]. Работы де Вожла продолжают линию Французской академии, которая была учреждена с целью облагородить французский язык. В XVII веке грамматическая норма фактически сводилась к тому, как использовала язык образованная парижская буржуазия. Таким образом, эта норма отсылает к политической норме, к административной централизации, совершаемой в пользу королевской власти. С точки зрения нормализации нет никакого различия между зарождением грамматики во Франции XVII века и установлением метрической системы в конце XVIII века. Ришельё, члены Конвента и Наполеон Бонапарт последовательно закрепляют одно и то же коллективное требование. Процесс нормализации начинается с установления грамматических норм, затем распространяется на область гигиены и промышленности, чтобы впоследствии найти свое завершение в учреждении морфологических норм для людей и лошадей в целях национальной обороны [15].

Определение промышленных норм предполагает единство производственного плана, управления трудом и стандартизации предметов производства. Статья «Лафет», опубликованная в Энциклопедии Дидро и Д'Аламбера, а затем отредактированная Королевским артиллерийским корпусом, прекрасно подмечает все причины нормализации труда в оружейных мастерских. Нормализация предстает здесь как лекарство от отсутствия координации, способ унифицировать размеры производимых деталей, упростить и ускорить их замену, а также предотвратить бесполезные траты. Унификация чертежей деталей, размерных таблиц, а также введение шаблонов и моделей обеспечивают одинаковый размер всех производимых орудий и легкость в сборке. Статья «Лафет» содержит все понятия, употребляемые в современном трактате по нормализации, за исключением термина «норма». Текст наглядно представляет этот процесс, хотя и не обозначает его соответствующим словом.

Определение гигиенических норм предполагает политический интерес к здоровью населения, рассматриваемому со статистической точки зрения, к соблюдению санитарных норм, а также к повсеместному распространению профилактических и лечебных мер, разработанных медициной. В Австрии Мария Терезия и Иосиф II наделили институты общественной гигиены законным статусом, учредив Санитарно-придворную депутацию (Sanitäts-Hofdeputation, 1753) и обнародовав Основные медицинские правила (Haupt Medizinal Ordnung), которые позднее были заменены на Санитарный норматив (Sanitäts-normativ, 1770) – акт, включающий сорок регламентов, регулирующих такие области, как медицина, ветеринария, фармацевтика, образование хирургов, демографическая и медицинская статистика. Таким образом, если говорить о норме и нормализации, здесь есть и сам процесс, и соответствующее ему слово.

В каждом из двух примеров норма фиксирует нормальное посредством нормативного решения. Как мы увидим далее, решение касательно той или иной нормы может быть понято только в контексте других норм. Таким образом, в конкретный момент практика нормализации не распадается – по крайней мере на уровне замысла – на множество нормализаций. Эту особенность сумел удачно подметить Пьер Гиро, размышляя о грамматике: «Основание Французской академии Ришельё в 1635 году вписывается в общую политику централизации, которой наследовали Революция, Империя и Республика. <..> Вполне логично предположить, что буржуазия аннексировала язык ровно в тот момент, когда она присвоила себе средства производства» [16]. Мы могли бы сформулировать это и иначе, заменив марксистское понятие «восходящего класса» его эквивалентом. Между 1759 годом, когда и появилось слово «нормальное», и 1834-м, когда появилось слово «нормализованный», нормативный класс заполучил власть отождествлять – вот замечательный пример идеологической иллюзии – функцию социальных норм с использованием тех из них, содержание которых определялось этим самым классом.

При исследовании отношений между техническими и юридическими нормами в глаза бросается тот факт, что практика нормализации – в конкретном обществе и в конкретную эпоху – не распадается на различные нормализации, которые никак не связаны между собой. Техническая нормализация в строгом и современном смысле этого слова состоит в выборе и утверждении материалов, форм и параметров изделия, то есть характеристик, которые впоследствии с необходимостью учитываются при производстве. Разделение труда подталкивает предпринимателей следовать единым нормам внутри технико-экономического комплекса, который масштабируется на национальном и международном уровне. Но техника развивается в рамках экономики того или иного общества. Требование упростить процесс производства может показаться крайне насущной задачей с технической точки зрения, но будет воспринято как преждевременное решение, если мы исходим из текущих – или доступных в ближайшем будущем – экономических и промышленных возможностей. Логика техники и интересы экономики должны идти рука об руку. С другой стороны, всякая техническая нормализация должна избегать чрезмерной ригидности. Производимое в конечном счете должно быть потреблено. Разумеется, логику нормализации можно довести до нормализации отдельных потребностей посредством рекламы. Однако всё еще необходимо точно определить, выступает ли потребность объектом возможной нормализации или всё же является необходимым субъектом изобретения норм? Если предположить, что верно первое, то нормализация потребностей должна, как и в случае с определяемыми нормативами изделиями, допускать отклонения, пускай последние и нельзя выразить количественно. Связь техники и потребления привносит относительную гибкость в процесс унификации методов производства и способов проверки качества, из-за чего, кстати, во Франции в 1930 году термину «стандартизация» предпочитали термин «нормализация» при выборе названия для административного органа[25] [17]. Понятие нормализации исключает идею неподвижности и подразумевает возможность проявить гибкость. С учетом сказанного выше становится ясно, как технический стандарт постепенно приводит к представлению об обществе и его иерархии ценностей и как решение о нормализации опирается на всю возможную целокупность взаимосвязанных, взаимодополняющих или компенсирующих решений. Следует предвосхищать эту целокупность если не как замкнутую на себе, то по меньшей мере как имеющую завершение. Наглядное представление этой целокупности норм, взаимно соотносящихся между собой, может быть названо планированием. Строго говоря, единство Плана – это единство мышления. Будучи бюрократическим и технократическим мифом, План кажется современным воплощением идеи Провидения. Поскольку достаточно очевидно, что собрание комиссаров и объединение различных машин довольно сложно представить как «единство мышления», то вряд ли, не испытывая серьезных сомнений, о Плане можно сказать то же, что Лафонтен озвучил по поводу Провидения: «Да, лучше знает Провиденье, / Чем мы, что надобно для нас» [18]. Тем не менее, не забывая, что нормализацию и планирование можно представить как два процесса, тесно