Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

[34] Вероятно, нам захотят возразить, что мы склонны отождествлять здоровье и юность. Однако давайте не будем забывать, что старость – нормальная стадия жизни. Из двух пожилых людей одного возраста за здорового сойдет тот из них, кто продемонстрирует адаптивность и способность к восстановлению, которые встречаются не у всякого человека такого возраста: примером такого здоровья может быть удачное и крепкое срастание бедренной кости после перелома. Красивый старик – не просто поэтический вымысел.

[35] Сингер на своих замечательных, посвященных Гарвею страницах, скорее, настаивает на традиционном характере его биологических концепций, так что Гарвей был новатором благодаря своей методологической честности и вопреки доктринальным постулатам [108].

[36] См. исследование Грмека: Grmek M.D. Opinion de Claude Bernard sur Virchow et la pathologie cellulaire // Castalia. Janvier – juin 1965.

[37] Обстоятельства не позволили нам обратиться непосредственно к работам Рикера.

[38] В СССР это А. Д. Сперанский с его Элементами построения теории медицины 1935 года издания (англ. пер. – 1936; нем. пер. – 1950). Ср.: Starobinski J. Une théorie soviétique de l'origine nerveuse des maladies // Critique. № 47. Avril 1951.

[39] Разумеется, речь здесь не идет о психических заболеваниях, где неосведомленность больного о своем состоянии часто является существенным аспектом самого заболевания.

II

Новые размышления о нормальном и патологическом

(1963–1966)

Двадцать лет спустя…

В 1943 году я был назначен преподавателем факультета гуманитарных наук в клермон-ферранском[21] отделении Страсбургского университета. В том же году я прочитал курс лекций под названием Нормы и нормальное, параллельно работая над написанием кандидатской диссертации, которая была защищена в июле того же года на медицинском факультете. В 1963-м, будучи преподавателем факультета гуманитарных наук в Париже, я прочитал курс лекций на ту же тему. Тогда во мне вновь возникло желание ответить на тот вызов, что я бросил себе двадцать лет назад, но прибегая теперь к другим средствам.

Не могло быть и речи о том, чтобы просто вновь рассмотреть проблемы двадцатилетней давности, никак не преобразуя их. Некоторые положения, которые в Эссе я стремился обосновать с особой тщательностью – вероятно, в силу их кажущейся парадоксальности, – со временем стали представляться мне самоочевидными. И это не столько благодаря моей собственной аргументации, сколько благодаря прозорливости некоторых читателей, сумевших отыскать идейных предшественников Нормального и патологического, о существовании которых я не знал. Мой юный коллега [1] – хороший специалист по Канту, исследующий связь мысли последнего с биологией и медициной XVIII века, – привлек мое внимание к тексту того рода, что вызывают как чувство удовлетворения от приятной встречи, так и смущение от невежества, заставившего уверовать в собственную оригинальность. Вероятно, в 1789 году Кант сделал следующее замечание: «Недавно мы обозначили необходимость разобраться в хитросплетениях политики, отправляясь от обязанностей субъекта, а не прав гражданина. Точно так же именно болезни способствуют развитию физиологии; и не физиология, а патология и клиника положили начало медицине. Причина такого положения дел кроется в том, что хорошее самочувствие воспринимается как само собой разумеющееся и выражается через простое осознание того, что мы живы, и только нарушение этого состояния побуждает к сопротивлению. Поэтому нет ничего удивительного, что Браун делал свои первые шаги в медицине, выстраивая таксономию заболеваний».

В силу этого факта казалось излишним искать очередные аргументы в пользу тезиса, представляющего клиническую практику и патологию как почву, из которой произрастает физиология, и как путь, по которому человеческий опыт болезни доставляет понятие нормального в самое сердце занимающей физиолога проблематики. К этому следует добавить, что новое прочтение Клода Бернара, инициированное переизданием Введения к изучению опытной медицины в 1947 году, должно было смягчить строгость моих суждений касательно бернаровского представления о взаимосвязи физиологии и патологии [2] и, помимо этого, привлечь мое внимание к тому, что Бернар прекрасно осознавал: клинический опыт должен предшествовать экспериментированию в лаборатории. Бернар пишет по этому поводу: «Если бы я имел дело с новичками, я сразу же сказал бы им: „Идите в больницу. Там вы получите первоочередные знания“. Ведь как можно экспериментально изучать болезни, если вы ничего не знаете об этих болезнях? Таким образом, я не говорю, что больницу следует заменить лабораторией, ведь я настаиваю на обратном: для начала сходите в больницу, но одного этого недостаточно, чтобы начать заниматься научной или экспериментальной медициной. Затем нужно пойти в лабораторию и экспериментально проанализировать клинические наблюдения. Я не могу понять, почему мне приписывают этот тезис [сначала лаборатория, потом клиника], ведь я часто говорил и повторял, что медицина всегда должна отправляться от наблюдения за больными (см. стр. 242 моего Введения[22]), ведь именно так в стародавние времена и появилась медицина» [3]. Отдав должное Клоду Бернару, мне стоит проявить некоторую суровость в отношении Рене Лериша, что не слишком свойственно для меня [4].

По всем упомянутым причинам предмет моего курса 1963 года разбирался и преподносился иным образом, нежели в 1943 году. Чтение новых источников натолкнуло меня на новые размышления. И речь не только о литературе, опубликованной за те двадцать лет, но и о текстах, которые я мог бы прочитать или прочитал в то время. Библиография, посвященная какому-то вопросу, всегда подлежит пересмотру, в том числе и в направлении, обращенном в прошлое. В этом нетрудно убедиться, сравнив библиографию 1966 года с библиографией 1943 года.

Однако оба курса лекций Нормы и нормальное выходили далеко за рамки философии медицины, рассматриваемой в Эссе, и всё же на следующих страницах я намерен вернуться к пересмотру последнего. Смысл понятий нормы и нормального в гуманитарных науках, социологии, этнологии и экономике ведет нас к исследованию (неважно, идет ли речь о социальных типах, критериях (не)приспособленности к жизни в коллективе, потребностях потребителя и его поведении или системе преференций), которое сводится к вопросу об отношении между нормальностью и обобщенностью [généralité]. Если в самом начале я и заимствую наработки из своих лекций, посвященных этому вопросу, то делаю это только с целью осветить, противопоставляя социальные и жизненные нормы, особое значение последних. Именно во имя организма я позволяю себе набеги на общество.

Могу ли я открыто признать, что работы, опубликованные после диссертации 1943 года и посвященные схожей тематике, не убедили меня в том, что я неудачно поставил проблему? Все те, кто наряду или вслед за мной стремился определить понятие нормального, испытывали схожее замешательство и, столкнувшись с многозначностью этого термина, не имели иного выхода, как зафиксировать значение, которое наиболее адекватным образом соответствовало бы теоретическому