Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Анджей Б., Михаил Кулешов

Казачий повар. Том 3

Глава 1

Первая неделя после битвы обрушилась на Камчатку ледяными, пронизывающими до костей штормами, пришедшими с океана. Но нам было не до погоды. Мы вступили в гонку со временем, ставкой в которой была тысяча человеческих жизней.

Я потребовал у Завойко всё, что могло держаться на воде: от разбитых осколками матросских баркасов до весельных ительменских лодок-батников, выдолбленных из цельных стволов тополя. Две сотни солдат гарнизона, ещё вчера дравшихся в штыковую, были переброшены в мое распоряжение.

Мы вышли в устья рек Авача и Паратунка, впадающих в губу. То, что я увидел там, заставило даже бывалых амурских казаков снять шапки.

Реки кипели. Вода буквально состояла из сплошной, пульсирующей, рвущейся против течения красно-чёрной мышечной массы. На нерест из Тихого океана шёл могучий кижуч, горбоносая кета и багровая нерка. Рыбы было столько, что лодки скрежетали днищами по их спинам. Запах стоял одуряющий: отчего-то пахло свежим огурцом, йодом и смертью. Последнее потому, что тихоокеанский лосось идёт в реки лишь для того, чтобы оставить потомство и умереть, устилая берега своими тушками.

— Заводи невод! С правого фланга заходи, руби струю! — ревел я, по пояс стоя в ледяной воде, от которой мгновенно сводило судорогой бёдра.

Гришка и десяток крепких матросов с натужным криком тянули тяжелую, намокшую пеньковую сеть. Рыба билась в ячее с такой силой, что людей сбивало с ног. Когда мы выволокли первую мотню на галечный берег, сеть едва не лопнула. В ней билось не меньше трёхсот пудовых рыбин, истекающих серебряной чешуёй и рубиновой икрой.

Мы работали как одержимые механизмы, по шестнадцать часов в сутки. Мои руки сбились в кровавые мозоли от рукояти тесака. Я учил гарнизонных солдат, привыкших лишь к ружью, древней технологии северных народов.

Соли на складах Петропавловска после затопления почти не осталось, и классический посол был невозможен. Поэтому мы делали «юколу». Солдаты вспарывали рыбинам спины, ловким движением выдирали хребет вместе с костями, делали вдоль филе глубокие поперечные надрезы «шашечкой» и вешали распластанные тушки на длинные жерди.

Берега Авачи покрылись целыми городами из высоких деревянных острогов-сушилен, закрытых старой корабельной парусиной. Под жердями мы жгли костры из сырой ольхи и тальника. Ветер и густой дым делали свою работу: выдували из мяса влагу и убивали личинки мух, превращая кету в жёсткие, янтарные на просвет полосы чистейшего белка, которые могли храниться в сухом амбаре годами, не портясь.

Но океанские дары привлекали не только нас.

На четвертый день промысла, когда свинцовые тучи опустились прямо на сопки, мы с Федей отделились от основной артели, уйдя вверх по Паратунке проверить запруды.

Я стоял на коленях у кромки воды, вытаскивая из ловушки бьющуюся нерку, когда Федор вдруг резко выпрямился. Его рука плавно сняла с плеча заряженный штуцер.

— Тише, Митя… Хозяин пришёл, — одними губами выдохнул товарищ.

Я замер, медленно переводя взгляд на противоположный берег реки, усеянный выброшенной из-за нереста снулой рыбой. Из густого, пожелтевшего кустарника выросла гора тёмно-бурой шерсти.

Амурские медведи были крупными, но то, что стояло перед нами, казалось ожившим доисторическим монстром.

Огромный камчатский бурый самец, весом никак не меньше тридцати пудов, с холкой, возвышающейся на уровень моего лба. Нажравшийся икры и рыбы, он готовился к зимней спячке.

Зверь медленно повёл носом, почуяв незнакомые запахи человеческого пота и пороха, и глухо, утробно зарычал. Звук завибрировал в моей голове.

— Я так надеялся, что больше не встречу медведя, — попытался отшутиться я.

— Это уже второй, — кивнул Федя, тоже натягивая на лицо фальшивую улыбку.

— У меня третий, — усмехнулся я. — Когда ж это кончится…

Мы стояли на его пищевой территории. Медведь не стал пугать и вставать на задние лапы. Он просто перешёл в стремительный, размашистый галоп, бросившись прямо через мелководье на нас. Брызги ледяной воды поднялись стеной.

Я выхватил свой тяжелый револьвер. Расстояние стремительно сокращалось. Двадцать шагов. Десять.

Федя выстрелил первым. Тяжёлая пуля Минье ударила зверя в левую часть грудины, но лишь чуть развернула его огромную тушу. Медведь взревел от боли, клацнув жёлтыми, в два пальца толщиной, клыками, и продолжил бросок по инерции.

Я всадил ему две револьверные пули в массивную лобастую голову почти в упор. Кость хрустнула, но вряд ли пуля дошла до мозга. Ревущая плоть набросилась на нас, Федька выставил вперед штык, я успел схватиться за шашку. Лезвие штыка вошло точно в распахнутую пасть медведя.

Секунду казалось, что зверь просто снесёт Федьку своей массой. Но коренастый и мощный казак, казалось, был сам вытесан из гранита. Он напряг все мышцы, его сапоги заскребли по гальке, но медведя Федька удержал. Я успел подскочить и рубануть шашкой по глазам зверя.

Туша рухнула в воду, подняв волну, которая окатила нас с ног до головы. Мы тяжело дышали, глядя на убитого монстра.

— Господи, помилуй… — сглотнул Федя, вытирая мокрое от брызг лицо. — Едва не смял.

— Не жалей, Федя, — я убрал шашку и револьвер, вытащил разделочный тесак. — Этот зверь нам гарнизон спасёт. Медвежье сало на Камчатке перед зимой, я слышал, прям белое. Считай, что масло. Да и свежего мяса ребята на батареях месяц не видели.

К концу октября мы забили уцелевшие амбары Петропавловска до самых стропил. Сто пятьдесят тысяч рыбин, превращенных в юколу. Бочки были залиты вытопленным на кострах тюленьим и медвежьим жиром.

Икра, которую я настоял в слабом растворе вываренной морской соли, стояла в берестяных туесах. Генерал Завойко, пришедший с инспекцией на склады, долго молча стоял перед этими горами провианта, а затем просто снял передо мной фуражку.

А потом в наш край земли нежданно пришла зима.

Она ударила сразу, обрушив на Петропавловск многодневные, слепые бураны. Снега навалило столько, что избы засыпало по самые рамы, и по утрам из них приходилось прорывать узкие траншеи, как кротам.

Жизнь гарнизона изменилась до неузнаваемости, приобретя суровый, размеренный северный ритм. О лошадях забыли до весны, только отапливали конюшни да кормили верных скакунов. По узким улицам носились только длинные ительменские нарты, запряженные сворами косматых, полудиких ездовых собак, оглашавших порт волчьим воем.

Европейские суконные мундиры и шинели, в которых щеголяли англичане, здесь бы не спасли. Наши солдаты и казаки переоделись в «камлейки». Просторные, непродуваемые глухие рубахи с капюшонами, сшитые из оленьих шкур шерстью внутрь, или из выделанных нерпичьих кишок, которые не пропускали сырую океанскую метель. На