Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Снега навалило столько, что город превратился в систему ледяных кротовых нор. Из своей землянки, которую мы с Федей отрыли неподалёку от провиантских амбаров, я выбирался не через дверь, а через узкий тоннель, пробитый в четырёхметровом сугробе. Каждое утро начиналось с лязга деревянных лопат — гарнизон откапывал казармы, пороховые погреба и друг друга.

Но несмотря на блокаду, лютый мороз и перспективу скорой смерти по весне, город жил. Более того, город готовился к празднику. Русский человек отложит топор только ради великого торжества.

— Давай, натягивай жилу! Туже, Федя, туже, а то морда отвалится! — командовал Гаврила Семёнович. Урядник сидел на медвежьей шкуре возле жарко натопленной кирпичной печи в нашей землянке, орудуя сапожным шилом.

Посреди тесного, пропахшего рыбьим жиром и табаком помещения лежал огромный Фёдор. Богатырь кряхтел, пока Гришка и Гаврила Семёнович натягивали на него… шкуру недавно убитого нами медведя.

— Дядь Гаврил, ну мочи нет, воняет псиной! И жарко! — приговаривал Федя, пытаясь высвободить огромные ручищи из мохнатых лап, с которых я заранее срезал когти.

— Терпи, казак! Какое святочное колядование без ряженого медведя? — хохотнул Гришка, затягивая ремешок под подбородком Феди так, что оскаленная медвежья морда плотно села ему на голову, как жуткий капюшон. — Ты у нас теперь главный камчатский Топтыгин будешь. Девки портовые как увидят, так со смеху помрут, а может, и бражки нальют за потеху.

Я, стоя у закопченного стола, только качал головой. Святки. Древняя традиция докатилась и до края Империи. Завтра, когда пурга утихнет, по сугробам Петропавловска пойдут колядовать солдаты, матросы, дети местных чиновников и охотников. Все будут петь под окнами, прося угощение. И мы, амурцы, не собирались отставать.

Но чтобы угощать, нужно было это угощение приготовить. А у меня была только рыба, жир, да немного круп, которые я спрятал под замок. Как сотворить рождественский пир из того, от чего людей уже тошнит? Это был вызов, но из тех, на которые я и в прошлой жизни отвечал с удовольствием.

Я засучил рукава и подошёл к большой деревянной лохани. Внутри лежала тщательно вымоченная в пресной воде красная юкола нерки. Я порубил её топориком в мелкую крошку.

Гришка подошёл ко мне, скептически разглядывая рыбное месиво.

— Опять толкашу варить будешь, Жданов? Праздник же. Душа чего-то сладкого просит. Сдобного.

— Будет тебе сдобное, братец, — усмехнулся я, доставая из-под лавки небольшой заветный берестяной туес, который я сберёг ещё с осени.

Я снял плотную крышку. В туеске лежала замороженная клюква и крупная камчатская шикша, в смысле морошка, которую мы успели собрать на сопках до первых снегов. Ягода была твердой, как стекло.

— Смотри и учись, как на северах десерты делают, — сказал я Гришке, доставая широкую чугунную сковороду.

Вместо сливочного масла я бросил на раскалённый чугун увесистый кусок белоснежного нутряного тюленьего жира. Он зашипел, плавясь в прозрачную лужицу. Я бросил туда горсть сушеного, перетертого в порошок камчатского дикого чеснока, для остроты, чтобы отбить специфический морской запах жира.

Затем я всыпал в сковороду ягоды. Морошка и клюква начали с треском лопаться в кипящем жире, пуская красный, кислый сок. Воздух в землянке наполнился густым, пряным кисло-сладким ароматом. Я добавил туда немного ржаной муки, которую по крохам соскрёб со дна уцелевшего мешка, и начал интенсивно вымешивать деревянной лопаткой. Масса густела, карамелизируясь, превращаясь в тягучее, багровое тесто.

— А теперь главное, — я высыпал в это горячее ягодное месиво рубленую красную рыбную муку и тщательно перемешал.

Гришка недоверчиво сморщил нос:

— Рыба со сладкой ягодой и салом? Мить, ты нас отравить на светлый праздник решил? Англичане не добили, так повар добьёт?

— Дурак ты таёжный. Это «толкуша» по-корякски, только облагороженная мной. Исконный северный гостинец, — я вывалил густую, горячую массу на доску и начал быстро, пока не застыло, лепить из неё небольшие шарики.

Затем вынес их в сени, на мороз. Завтра, когда они задубеют, это будут такие леденцы, что ни один петропавловский генерал не откажется. Конечно, настоящая корякская толкуша, или кылыкил, готовилась безо всякой сковороды. Ели прямо сырой, иногда варили. Но я решил себе позволить этот кулинарный эксперимент.

На рассвете седьмого января пурга, словно по команде свыше, резко оборвалась. Выглянуло ослепительно яркое, холодное солнце. Воздух звенел от мороза, дым из сотен печных труб поднимался строго вертикально, будто белые мраморные колонны. Авачинская губа была скована торосистым, битым льдом.

Город ожил. Петропавловск высыпал в траншеи и на расчищенные пятачки перед избами.

Из ворот флотских казарм, с гиканьем и свистом, вывалилась ватага матросов с «Авроры». Унтера несли самодельную рождественскую звезду, склеенную из щепок и раскрашенную сажей и остатками киновари. Они затянули «Рождество Твоё, Христе Боже наш…».

Мы тоже вышли колядовать.

Впереди, тяжело переваливаясь на коротких, обмотанных шкурами ногах, шёл Фёдор в своей жуткой медвежьей шкуре. Он рычал, тряс головой с оскаленной пастью и играл роль учёного медведя так убедительно, что пробегавшие мимо камчатские собаки с визгом жались к заборам.

Гаврила Семёнович шёл следом с балалайкой, сколоченной корабельным плотником из обломков разбитых прямым попаданием английских баркасов. Три струны, сделанных из жил нерпы, звучали глухо, но достаточно музыкально и ритмично. Гришка нёс объемистый холщовый мешок для гостинцев, а у меня за пазухой лежал заветный берестяной туес с моими ягодно-рыбными «конфетами».

Мы подошли к избе артиллерийской команды, где квартировали выжившие пушкари Максутова.

Гаврила Семёнович ударил по струнам. Фёдор-медведь нелепо, сопя, встал на задние лапы и начал топтаться на месте, прихлопывая рукавицами по мохнатому животу.

Начитанный Гришка набрал полную грудь морозного воздуха и зычно запел колядку, переиначенную на военный лад:

— Коляда, коляда! Отворяй ворота! Мы не французы, мы не бриты, а мы казаки небриты! Англичанин в море бег, бросил ядра в белый снег! Подавай коляду, а то ядрами всажу!

Слюдяное окно скрипнуло, покрытое толстым слоем инея. Дверь распахнулась, и на мороз вывалился бородатый канонир без левой руки. Его лицо расплылось в широченной, щербатой улыбке. За ним тянули шеи еще несколько перевязанных солдат.

— Амурцы пожаловали! Экие вы черти, ну и медведь у вас мордатый! — хохотнул артиллерист, опираясь на самодельный костыль. — Не всаживайте ядра, братушки. У нас и так изба дырявая. Вот, держите, чем богаты.

Он протянул Гришке завёрнутый в чистую тряпицу тёмный комок.

— Что это? — удивился Гришка, принимая свёрток.

— Чай китайский, прессованный. Последний кирпичик берегли на праздник. Заварите, помолитесь, да Бога поблагодарите, что лейтенант Максутов уже на ноги встал!

— А от нас вам гостинец, к чаю, — я шагнул вперед