Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

За этот короткий, ясный день мы на колядках обошли половину гарнизона. И никто не ушёл обиженным. Матросские вдовы отдавали сухари, ополченцы кусок старого солёного сала, а флотские офицеры с «Паллады» вынесли Гришке настоящую бутылку тёмного кубинского рома, чудом уцелевшую после обстрела аптекарских складов.

К вечеру, когда синие тени от вулканов накрыли город, а мороз стал по-настоящему смертельным, мы вернулись в свою землянку.

Огонь гудел в печи. Фёдор наконец-то стянул с себя пропахшую потом шкуру и рухнул на лавку, отдуваясь.

Мы разложили нашу добычу на скоблёном столе. Прессованный чай, бутылка рома, несколько сухарей, чуток сала. По меркам сытого Петербурга, это был паёк нищего каторжника. Ну ладно, нищего каторжника, где-то укравшего заграничный ром. Но по меркам нынешнего Петропавловска, это был просто царский пир.

Я растопил снег в медном котелке, бросил туда кусок чайного кирпича, добавил ложку тюленьего жира на монгольский манер. Не любимый мой гуранский чай, конечно, но тоже вкусно. Гаврила Семёнович аккуратно, кончиком кинжала выбил пробку из бутылки с ромом. Темно-янтарная, густая жидкость плеснула в четыре жестяные кружки.

— С Рождеством Христовым, братцы казаки, — негромко, но торжественно произнёс урядник, поднимая кружку. — Мы живы. Мы с хлебом, пусть и с рыбным. Мы на своей земле.

— За тех, кто лёг на сопке, — добавил Гришка, и его голос дрогнул.

Мы выпили. Обжигающий карибский ром ободрал горло, прокатился до самого желудка горячей волной, выгоняя из тел накопившийся за день ледяной холод.

Я запил алкоголь солёным, жирным чаем и откинулся спиной к теплым кирпичам печи.

Казалось, совсем недавно на этом самом месте мы рубили британцев на куски в кровавой животной ярости, а сегодня пели колядки и ели конфеты из сырой рыбы с ягодами, находя в этом искреннюю радость.

— А вестник-то из Иркутска так и не пришёл… — тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил Ванька Терентьев, который тоже притащился к нам из лазарета на пару часов ради праздника. Он вертел в руках пустую кружку.

— Через тундру и хребты в январе только духи ходят, Иван, — фыркнул Фёдор, закидывая в рот сухарь. — До весны ни вестей, ни приказов.

— Да я не о приказах… — Ванька поднял на меня свои впалые, светлые глаза. — Как думаете, Митя… если нас англичане по весне тут положат, Муравьёв на Амур весть пошлёт? Моей Чуруне, Аксинье, Умке твоей… узнают они, где мы костьми легли?

В землянке снова повисла тишина. Рождественское веселье вдруг сдуло сквозняком суровой реальности. Ведь и вправду весной к берегам Камчатки может вернуться вся объединенная англо-французская эскадра Тихого океана.

И в этот раз, как предупредил генерал Завойко, они придут не просто испытать наши силы. Они придут стереть нас в пыль.

Глава 2

Святочное веселье поутихло к полуночи. Федор, наевшись рыбных леденцов и отогревшись ромом, похрапывал на лавке, привалившись спиной к печи. Гришка листал найденную где-то книгу, сидя на чурбаке у двери и изредка поглядывая на заиндевевшее окно. Гаврила Семёнович, уставший после колядок, покуривал трубку и лениво ворошил угли в очаге.

Я же все думал о том, как решить оставшиеся проблемы Петропавловска. Раненых было много, а работы так еще больше. Чинить избы, разбирать завалы, готовить новые позиции когда союзный флот вернется.

Я думал об ительменах и камчадалах, которые вместе с нами дрались на Никольской сопке. Тогда, в горячке боя, я не различал лиц, не видел, кто из них падает рядом. А ведь их было тридцать шесть человек по спискам гарнизона, и все они пришли защищать Петропавловск добровольцами.

Ительмены, это самое многочисленное из местных племен. Камчадалами же звали потомков смешанных браков, от первых поселенцев и коренных. Тех же ительменов, коряков, алеутов. Ну, как мы в Забайкалье детей от таких браков звали гуранами, так и тут, на Камчатке у них появилось свое название.

— Гриш, — позвал я.

— А? — он оторвал взгляд от потрепанной книжки.

Потом заложил палец между страниц и прикрыл книгу. Я успел мельком разглядеть обложку. Гриша читал «Тюфяка» Писемского, непонятно как сохранившегося в Петропавловске.

— Что ты знаешь про ительменов? — спросил я у товарища.

Гришка помолчал, потом отложил книгу в сторону.

— Немного. Сказывали, они на юге живут, рыбу ловят. В бою я их видел, знаешь, здоровые мужики такие мужики, в собачьих шкурах, с длинными ружьями. Лейтенант Максутов говорил, что без них на перешейке было бы туго.

— Они на лыжах ходят? — спросил я.

— На лыжах, — кивнул Гришка. — Да так, что наши солдаты за ними не поспевают. По сугробам как по ровному месту. И по горам лазают лучше любого охотника.

Я задумался. Зимой на Камчатке связь между поселениями почти прерывалась. Единственный транспорт, это собачьи упряжки да лыжи. Если ительмены могут передвигаться по тайге быстрее и легче, чем наши обмороженные матросы, почему бы не попросить их о помощи?

— Ты куда намылился? — спросил Гришка, когда я начал натягивать торбаса.

— К ительменам. Надо узнать, где их становище.

— В ночь глухую? — Гришка усмехнулся. — Жданов, ну тебе прям медом намазано у местных. Опять шамана искать пойдешь, «железный человек»?

— Пока просто пройдусь, поспрашиваю у тех, кто еще гуляет, — ответил я, затягивая ремни. — На звезды посмотрю, да обмозгую всё.

Наутро небо над вулканами было чистым, и последние звезды горели ярко, как в морозной Сибири. Я вышел из землянки, прихватив за пазуху несколько берестяных туесков с рыбными леденцами. Негоже в гости, да без гостинца. Гришка и Фёдор увязались следом, хотя я отговаривал.

— Одного не пустим, — буркнул Фёдор. — Еще замерзнешь где-нибудь в сугробе, а нам потом искать.

Мы двинулись к окраине Петропавловска, где, по слухам, стояли ительменские поселения. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щеки, но дорогу протоптали собачьи упряжки.

Ительмены жили не в городе, а чуть поодаль, на берегу замерзшей речки, в нескольких деревянных хижинах, крытых корьём и дёрном. Лишь над одной из них вился дымок. Другие строения казались пустыми, занесенными снегом по самую крышу. У входа в обитаемую хижину сидела на корточках старуха в меховой кухлянке и что-то мастерила из рыбьей кожи.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя.

Старуха подняла голову. Лицо ее, смуглое, изрезанное морщинами, было спокойным и равнодушным. Она гортанно и быстро что-то ответила на своем языке.

— Мы из гарнизона, — я показал на свои погоны. — Хотим поговорить с вашими воинами. С теми, кто сражался на Никольской сопке.

Она поняла. Не