Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

Развод. В ловушке Сумеречного Генерала

1.

Кабинет Елены Викторовны пах валерьянкой, безнадёгой и старой мебелью.

Я сидела в мягком кресле цвета слоновой кости, которое, казалось, помнило сотни таких же исповедей, как моя. Мои пальцы машинально комкали бумажный платок — он превратился в мокрый бесформенный комок, который я сжимала в кулаке, будто чётки.

Напротив меня, в строгом кожаном кресле с высокой спинкой, расположилась женщина лет пятидесяти — идеально ухоженная, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и очками в тонкой металлической оправе. Елена Викторовна. Психолог с тридцатилетним стажем, кандидат наук, автор нескольких монографий по кризисной психологии. Рекомендовали как лучшую в городе. Запись к ней была расписана на три месяца вперёд — мне повезло, что кто-то отменил сеанс.

Я пришла к ней впервые три недели назад. После развода. После суда. После того дня, когда моя жизнь развалилась на куски, которые я не могла собрать. И с тех пор я исправно ходила на сеансы — два раза в неделю, по вторникам и четвергам, — но до сих пор не могла выдавить из себя главное.

Я говорила о работе, о погоде, о том, что мне трудно вставать по утрам. Я говорила о чём угодно, лишь бы не касаться той раны, которая гноилась внутри.

— Анна, — Елена Викторовна сняла очки и посмотрела на меня поверх них внимательным взглядом. — Мы встречаемся уже четвёртый раз. Четвёртый. А вы всё ходите вокруг да около. Давайте попробуем иначе.

Она подалась вперёд, поставила локти на стол и сцепила пальцы в замок.

— Закройте глаза.

Я послушалась. Свет из окна исчез, осталась только темнота и звук её голоса.

— Вспомните тот момент, который изменил всё. Самый яркий. Самый болезненный. Тот, который вы прячете даже от себя. Не пытайтесь его оценить, не пытайтесь его приукрасить. Просто вспомните. Как это было. Каждая деталь. Каждый звук. Каждый запах.

Я закрыла глаза — и меня накрыло.

Волной. С головой. Без права на спасение.

Всё вернулось. Каждая секунда того дня. Каждая деталь, которую я пыталась забыть.

Был вторник. Обычный серый вторник, каких в моей жизни были сотни. С утра моросил дождь — мелкий, противный, осенний. Я стояла у окна кухни, пила растворимый кофе и смотрела, как по стеклу стекают капли. На работе обещали сокращённый день — отключили свет в районе, начальник отпустил всех по домам.

Я должна была обрадоваться. Вместо этого я почувствовала смутную тревогу. Что-то царапнуло внутри, когда я выходила из офиса. Я списала это на погоду.

По дороге я купила его любимые пирожные — эклеры с заварным кремом, в той кондитерской, которую он любил. Я хотела сделать сюрприз. Я думала: он обрадуется, мы сядем пить чай на кухне, я расскажу, что начальник хвалил мой проект, он расскажет о своих делах. Всё будет как обычно.

Как обычно.

Я поднималась по лестнице (лифт сломался ещё на прошлой неделе), держа коробку с эклерами в одной руке и зонт в другой. В прихожей было темно. Я повесила пальто на крючок, поставила зонт в подставку.

И увидела чужие туфли.

Красные лаковые лодочки на высокой шпильке. Они стояли рядом с его чёрными ботинками — чужие, дорогие, вызывающие. Я смотрела на них несколько секунд, пытаясь понять, что они делают в нашей прихожей. Может, подруга жены его партнёра зашла? Может, пришла курьерская доставка и курьер забыла переобуться? Я искала рациональные объяснения, потому что подсознание уже знало ответ — но отказывалось его принимать.

— Лёша? — крикнула я, снимая обувь. — Ты дома?

Тишина.

— Лёш? Я купила эклеры!

Я прошла в гостиную — она была пуста. На журнальном столике стояла бутылка вина наполовину пустая и два бокала. Один — со следом от губной помады. Ярко-красной. Я никогда не носила такую помаду.

— В спальне, — прошептала я себе. — Не ходи туда.

Я пошла.

Ноги двигались сами, будто не слушались мозговых сигналов. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула её — и замерла.

Он лежал на нашей кровати. На той самой, которую мы выбирали вместе год назад в мебельном центре. Я помнила, как мы спорили: он хотел кожаное изголовье, я — мягкое, бархатное. Мы сошлись на компромиссе — ткань с каретной стяжкой. Мы были так счастливы в тот день. Мы смеялись, пили кофе в кафе рядом и обсуждали, как расставим мебель в новой квартире.

Теперь на этой кровати, на наших простынях, которые я купила в прошлую пятницу и постелила утром, лежал мой муж. С другой женщиной.

Она была молодая — очень молодая. Лет двадцать, может, двадцать один. Блондинка с длинными волосами и кукольным лицом. На ней была моя рубашка — белая шёлковая, которую я купила на распродаже в прошлом году и надевала всего один раз, потому что он сказал, что она «слишком прозрачная». Она лежала на его груди, и его рука собственнически гладила её плечо.

Когда я открыла дверь, она подняла голову и посмотрела на меня без капли смущения. В её глазах было любопытство — и превосходство.

— Ой, — сказала она тонким голосом. — Пришла.

Он повернул голову. Взгляд у него был раздражённый, будто я застала его за скучным рабочим звонком, а не в постели с любовницей.

— Ань, — сказал он ровным голосом. — Ты же должна была быть на работе.

— Там отключили свет, — мой голос звучал так, будто я разучилась им пользоваться. Чужой, сиплый, далёкий. — Поэтому отпустили.

— Понятно, — он сел на кровати, даже не пытаясь прикрыться простынёй. Нагая грудь, спутанные волосы, довольное лицо. — Ну, раз так вышло…

— Лёш, может, мне уйти? — спросила блондинка, приподнимаясь на локте. Моя рубашка сползла с её плеча, обнажая загорелую кожу.

— Останься, — он махнул рукой, не глядя на неё. — Ань, давай без истерик. Ты же взрослая женщина. Сама понимаешь, что между нами давно ничего нет.

— Ничего нет? — я услышала свой голос будто со стороны. — Мы женаты три года, Алексей. Три года.

— Формально, — он поморщился. — Формально мы женаты. А по факту… ты сама знаешь, Ань. Между нами давно ничего не было.