Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Ты устал? — переспросила я. — От чего?

— От всего, — он развёл руками. — От твоей вечной усталости. От твоих бежевых кофт. От того, что ты всё время молчишь. От того, что я чувствую себя стариком рядом с тобой.

Каждое слово было пощёчиной. Я стояла и слушала, как мужчина, которого я любила, объясняет мне, почему я ему больше не нужна.

— Ты перестала за собой следить, — продолжал он. — Ты ходишь дома в растянутых трениках. Ты не красишься, когда мы выходим в люди. Ты стала такой… удобной. Как старый диван. Ты есть — но тебя не замечаешь.

— Я делала то, что ты просил, — прошептала я. — Ты сам сказал, что я должна быть скромной. Что яркая одежда — это вульгарно. Что косметика — это для шлюх.

— Я не то имел в виду! — он всплеснул руками. — Аня, есть разница между «скромной» и «никакой». Ты стала никакой. Понимаешь? Тебя нет.

— Хватит, Лёш, — блондинка зевнула, демонстративно потянулась. — Я устала. Пойду в душ.

Она встала, на ходу поправляя рубашку. Проходя мимо меня, она окинула меня взглядом — с ног до головы — и усмехнулась. Пренебрежительно. Победно.

Когда дверь ванной закрылась, я перевела взгляд на мужа.

— Ты мог хотя бы предупредить, — сказала я тихо. — Прежде чем приводить её в наш дом. В нашу постель.

— Ты бы не поняла, — он вздохнул. — Ты бы закатила скандал. А я хотел спокойно всё решить.

— Спокойно? — я почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Ты хотел спокойно решить, трахая любовницу в нашей кровати?

— Не начинай, — он поморщился. — Без истерик, я сказал.

— Я не устраиваю истерику, — я удивилась собственному спокойствию. Я думала, что буду кричать, плакать, бить посуду. Но внутри была только пустота. — Я просто … констатирую факты. Ты мне изменил. Ты привёл её в наш дом. И ты говоришь, что я «никакая».

— Аня, — он посмотрел на меня почти с жалостью. — Я не хотел тебя обидеть. Но ты сама спросила.

Я кивнула. Медленно. Потом повернулась и вышла из спальни. Сняла с вешалки пальто — то самое, бежевое, «удобное». Надела туфли. Открыла входную дверь.

Эклеры так и остались стоять на столе в прихожей.

Я спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Я думала: сейчас я выйду на улицу, сяду на скамейку у подъезда и заплачу. Но я не плакала. Я просто шла вперёд, не разбирая дороги.

Я шла долго. Часа два, наверное. Я оказалась у офиса адвоката, которого рекомендовала подруга. Я зашла внутрь и записалась на приём.

На следующий день я подала на развод.

Я открыла глаза.

В кабинете было тихо. Елена Викторовна молчала, давая мне время прийти в себя. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Я снова сжимала тот несчастный платок, который уже превратила в труху.

— Я подала на развод, — сказала я сухо. — Он изменил мне. В нашей постели. Я застала их.

— И вы сразу подали на развод? — спросила она ровным голосом.

— Да. А что мне оставалось? Простить? — я усмехнулась горько. — Я пыталась представить, что я могу это пережить. Что мы можем пойти к семейному психологу, поговорить, попытаться всё исправить. Но когда я вспоминала её лицо… её в моей рубашке… я понимала, что не смогу.

— Правильное решение, — кивнула Елена Викторовна. — Но развод — это не конец истории, верно? На этом ваши страдания не закончились.

Я опустила голову.

— Суд, — тихо сказала я. — Он решил судиться за квартиру. Сказал, что я не заслуживаю половину, потому что «сидела дома и ничего не делала». Хотя это он просил меня уволиться. Говорил, что жена должна заниматься домом.

— И что было в суде?

Я закрыла глаза. Это воспоминание было хуже, чем сцена измены. Потому что в сцене измены я была жертвой. А в суде… в суде он сделал меня виноватой.

— Он пришёл с адвокатом. Дорогим, из столицы. Я была одна. Я думала, мы разведёмся мирно — у нас не было совместных детей, никаких сложных активов, только квартира и машина. Но он хотел оставить всё себе. Он сказал, что я «не работала», «не приносила доход», «сидела на его шее».

— Что вы чувствовали в тот момент? — спросила психолог.

— Унижение, — честно ответила я. — Мне казалось, что весь зал смотрит на меня и осуждает. Секретарь, пристав, даже судья — мне казалось, что они все думают: «Какая никчёмная женщина».

— А потом произошло то, что вы до сих пор не можете забыть, — сказала Елена Викторовна не вопросом — утверждением.

Я сглотнула ком в горле.

— Он встал. Посреди заседания. Посмотрел на меня и сказал… при всех… — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Он сказал: «Ты меня не возбуждаешь. Ты — пустое место. Ты — скучная. Ты одеваешься как старуха. На тебя ни один мужик не посмотрит. Ты — фригидная. Я три года с тобой мучился, ждал, что ты раскроешься, но ты — как рыба. Никакая. Вялая. Ты мне не интересна как женщина. Ты вообще никому не будешь интересна».

Повторить эти слова вслух было физически больно. Каждое из них врезалось в кожу, как раскалённое клеймо.

— И что вы почувствовали в тот момент? — спросила Елена Викторовна.

— Стыд, — прошептала я. — Страшный, всепоглощающий стыд. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я стояла перед судьёй, перед адвокатами, перед всеми этими людьми, и чувствовала себя голой. Уродливой. Никчёмной.

— Вы поверили ему?

Я молчала долго. Очень долго. В комнате тикали часы, отсчитывая секунды, которые тянулись вечность.

— Да, — сказала я наконец. — Поверила.

Елена Викторовна сняла очки и отложила их в сторону. Она смотрела на меня с таким вниманием, будто видела меня насквозь.

— Почему, Анна? Почему вы поверили человеку, который вас предал, который изменил вам, который унизил вас в суде?

— Потому что… — я запнулась. — Потому что я боялась, что он прав. Я правда стала скучной. Я правда перестала стараться. Я одевалась в то, что он одобрял. Я делала то,