Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Кто вы, профессор Верещагин 2

Глава 1

Бесконечная ночь продолжается

Тихо свистнула ночная птица. Какая — я не знал и угадывать не пытался, понял только, что не человек. Прождал пять секунд — никто не ответил, значит и впрямь птаха безобидная, а не казак и не жандарм со свистком.

Девушка продолжала плести косу. Мир тихонько звенел, пытаясь сказать мне что-то важное, но я, хоть убивайте, не мог понять его языка.

…Зная собственную голову — это что-то простое. Сложных комбинаций и многоходовок я не люблю, надежность у них низкая. Казалось бы, знаешь человека как свои пять пальцев и можешь точно сказать, как он себя поведет — а он как выкинет что-то совершенно невозможное, и ты стоишь и обтекаешь, пытаясь сообразить, что вот это было…

Связь сознания и подсознания происходит через тело, другого пути нет… ну, если отбросить небесные знаки и прямые откровения Господа. Значит — самые простые вещи. Что человек обязательно сделает в лесу? Разожжет костер? Закурит? Нет и нет, дым или запах может привлечь жандармов. Сделает глоток воды? А если не хочется?

— Смородин, чего тебе хочется больше всего на свете?

Мошенник взглянул на меня с сомнением.

— Эээ… Не понимаю вашего вопроса, уважаемый. Но гипотетически — три столпа благополучия были бы славным приобретением: деньги, слава, титул.

— Нет, прямо сейчас, — поправился я.

— Домой, — откровенно сказал он, — ванну теплую, глоток крепленого, кусочек брынзы. И никогда вас не встречать, уважаемый. Если вертеть ручку до упора, то так бы и сделать. И двери не открывать.

— Откровенно, — признал я.

— А чего стесняться? — пожал плечами Смородин и с размаху прибил здорового комара на щеке, — все одно, этот разговор вы никогда не вспомните, его просто не станет.

— Хм… А ты уверен, что говоришь мне это в первый и последний раз?

— А какая разница? — не понял тот.

— Принципиальная, — я решил быть откровенным. Открытия, конечно, жаль, но у этого ушлепка на удивление светлая голова, а два не самых тупых мозга лучше, чем один. — Если мы мотаем друг другу нервы каждый раз, то это контрольная точка, развилка. После которого должен раскинуться веер вероятностей.

— А! — Смородин сверкнул в полутьме глазами, — и как же это понять?

— У тебя нет чувства дежа-вю? Ощущения, что это уже было?

— Признаться… нет. Хотя вот с минуту назад что то эдакое мелькнуло. Когда барышня взялась косу плести. Подумал что пальчики уж как то больно неловкие, а ведь горничная. Должны бы птичками-синичками летать. Дело-то насквозь привычное.

— Так ведь французская коса, — шмыгнула носом девушка, — она сложная. Зато волос с ней как втрое больше кажется…

— И зачем это в лесу? — удивился уже я, — вроде наоборот надо, меньше и плотнее.

Мария остановилась, словно ее оглушили с размаху. Глаза распахнулись и уставились на меня, потом взгляд перетек на Смородина, не задержался и снова вернулся ко мне.

— Эта женщина в окне в платье розового цвета понимает, что в разлуке невозможно жить без слез, — тихонько, неуверенно заговорила она, вслушиваясь в каждое слово, — потому что перед ней две дороги, та и эта. Та прекрасна, но напрасна. Эта, видимо, всерьез,

Ледяной душ был бы кстати! Я сам чуть не покачнулся. Это были стихи, обычные неплохие стихи, лирическая, так сказать, поэзия… Барышни во все времена заучивали их пачками, а это вдобавок особо и учить не надо, само на память ложилось. Простое, рифмы строгие. Я его никогда не учил, а знал… Вот только Машеньке знать его было совершенно неоткуда. Никак не могла горничная Ксении ознакомиться со сборником Окуджавы.

— Прекрасна, но напрасна, — Смородин с интересом естествоиспытателя оглядел развилку, от которой и впрямь расходились две тропинки, совершенно, на первый взгляд, одинаковые. — Какая из них красивее, как думаете, господин Ангел?

— Думаю, красота тут совершенно не при чем, — буркнул я, — стихи — это ключ. Который должен открыть ту самую пыльную кладовку памяти, где хранятся воспоминания о днях, которых не было никогда.

Я подошел к развилке. Две тропы темными провалами уходили в лес. Подсознание, зараза такая, молчало, как партизан на допросе. Нашло, когда проявлять героизм. — Возможно, выбор и не в тропе вовсе, а в том, что мы делаем до него. Или после.

— Ничего нигде не аукается?

Смородин схватился за голову.

— Темнота… и звон. Как у вас. Тихий такой, высокий звон. И… запах миндаля. Я его ненавижу.

— А у меня… платье розовое, — прошептала Мария. — Я его видела. В витрине модистки. Очень хотела… но не купила. И грусть. Такая… щемящая.

У меня же был только звон. Гулкая, пустая тишина мира, пытающегося что-то сказать. Мое подсознание было чистым листом. Или его зачистили тщательнее всех, потому что я был здесь чужаком и сама ткань мира отторгала меня?

— Хорошо, — я глубоко вдохнул. — Значит, ключ сработал, но не до конца. Я должен был это предвидеть, я всегда страхуюсь. Значит, есть следующий. Машенька, у тебя как?

Она закрыла глаза, сосредоточившись. Минуту длилась тишина, нарушаемая только писком комаров.

— Не идет… — чуть не плача, выдохнула она.

— А ты, Смородин? Деньги, слава, титул… а миндаль? Может, это не запах, а вкус? Цианистый калий пахнет миндалем.

Мошенник побледнел и сноровисто перекрестился:

— Вот черт… Будто бы… будто бы глоток вина. Крепленого. И привкус этот самый, миндальный. И… темнота.

Значит, в одной из версий он умирал? От яда? Отравили его? Но кто ему в глухом лесу мог поднести вино в бокале?

Я оглядел свиту княжны: нормальные мужики, на вид вполне вменяемые.

— Барин, — здоровенный дядька, брода лопатой, серая, застиранная косоворотка, неловко переступил нога на ногу, — вы, батюшка, сказали… в тот раз… ежели увижу что вы топчетесь и выражение лица как у адиота… так вроде, так напомнить вам…

— Что напомнить? — встрепенулся я.

— Стишок, детский вроде…

Правой кашу я мешала,

Правой дверцу открывала,

Правой мячик я кидала,

И кататься начинала.

Значит, это — правая.

А вторая — левая.

Смородин уставился на мужика, как на чудо рогатое.

— Когда это