Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Не помню, господин Григорий Иваныч, — легко отмотался мужик, — как есть не помню. Но вот адиотское лицо увидел и враз стишки припомнились. Смешные стишки-то. Для детишек, а даже я запомнил, котора правая, а котора левая. А всю жизню мою путаюсь.

Я покачал головой, дивясь такой аномалии.

— Ты, небось, крепко веруешь, а?

— А как же иначе, батюшка барин. Ить я ж с турком воевал. Хто под смертию ходил, усе крепко верующие, других тама и не баваит.

…Выходит, вот как оно работает. Крепка должна быть связь души и тела. Поэтому солдат на пять баллов отыграл, у Маши со Смородиным сбойнуло, но что-то выскочило. А я пролетел, как фанера над Парижем. Когда в последний раз в храме-то был? Когда в Толге фрески фотографировал для монографии, и меньше всего я тогда о душе думал. Хоть перекрестился, когда входил? Нет, не помню.

А Бог то не Яшка, все видит и всем раздает, кому в обе руки, а кому по шее немытой.

— Значит, правая… Ну, что ж, Ксения Андревна. Прощайте пока. Может и свидимся еще.

Не сговариваясь, мы одновременно глянули в ту сторону, где на рогожке лежала княжна Трубецкая. Это мраморное лицо я видел впервые вот так близко, не в черном зеркале, не в снах, не на выцветшем фото — а так чтобы можно было разглядеть каждую черточку. Длиннющие, острые но белесые ресницы, правильной дугой выгнутые брови, тонкие ноздри в которых сейчас не было дыхание, но я отчего то помнил, как они подрагивают, словно пытаются уловить неуловимое. Запах, которого нет.

— Ничем не пахнет, — словно наяву услышал я, — это просто вода. Чистая вода, княжна. Пейте. Не больше двух глотков.

— А что будет, если выпить больше? Вы все знаете, раз Ангел, так скажите мне? Чтобы я не поддалась искушению узнать истину путем физических опытов, — голос ее был лукав, но сквозь улыбку проступало упрямство.

— Не стоит, Ксения Андреевна, — мой собственный голос показался мне чужим, — воды Мнемозины чисты, но отнюдь не безобидны. Безо всякого вреда для себя из нее могут пить лишь души избранных, иначе, посвященных в мистерии. После своей земной кончины они могут испить из этой реки вместо Леты. Это дает им бессмертие и сохранение памяти в загробном мире. Они помнят, кто они, и тем самым обретают силу.

… Я помотал головой и повернулся к Смородину, тот смотрел в бок и терпеливо ждал. Мошенник обладал просто адским чувством момента.

— Когда ты снова впадешь в пафос, а я начну над тобой издеваться, дай мне в морду, — сказал я, — по простому. Кулаком. Господи Святый, какой же я ублюдок.

— Вы что-то вспомнили, господин Ангел? — индифферентно спросил мошенник.

— Все. До последней секунды. Нам надо в Монастырь. И… это было вчера.

— А нам что делать? — здоровенный бугай был растерян.

— Любезнейший, — пакостно улыбнулся Смородин, — что хотите, то и делайте. Представьте, что вам выпала редчайшая возможность набедокурить от души и не отвечать за это. Все будет списано как не былоё. Есть у вас тайные желания? Морду кому набить. вдовушку красу расцеловать, напиться в брызги и побуянить? Развлекайтесь, это ваш единственный шанс, другого не будет.

Ночной лес не то, что дневной. Здесь не просто темно — совсем другое ощущение. Луна светила, но что там было той луны.

Я, стараясь ступать аккуратно, сразу на всю стопу, отводил ветви ивняка и считал шаги. Это был самый простой способ поймать то самое состояние между сном и явью, когда к нам являются ангелы, подкроватные монстры и благополучно помершие родственники.

Сзади шумно сопел Смородин.

Ходить по лесу он умел, но не в лаковых туфлях и штанах в штрипочку.

— О чем вы так напряженно думаете, Смородин, — спросил я и пояснил, — дыхание уж больно ровное и ни разу не матюкнулись.

— Думаю, что тропа эта аккурат к дороге выходит, а та к мосту. И секрет тут всяко будет, а то и не один. Вот и думается мне, господа жандармы сначала крикнут: «Стой, кто идет», или по-простому, сначала положат с дырой в затылке, а потом свой затылок почешут и подумают: «А, может, не стоило так-то?»

Я невольно рассмеялся. помятуя о секретах, даже не вполголоса, а в одну восьмую.

— Думаю, там ребята простые, политесам не обученные. А вам не все равно?

— Ну, если этот Союз Упертого и Злого Рока ручку повернет, то никакой. А если из окружения хотя бы на пузе выползут, да подумают, что Ксению Андреевну жаль, конечно, но своя то рубашка всяко ближе… Как думаете, господин Ангел, может быть такое? Или вы, как представитель, так сказать, святого воинства небесного, души людские насквозь видите и помыслы зрите?

— Было бы там что зрить, — фыркнул я, — все ваши помыслы на лбу написаны здоровенными буквами, какими вывески малюют.

— Хм… И о чем же Макарка думал?

— Это здоровенный? О том, что ему теперь кранты по-любому. Его Светлость за дочурку может еще и помилует, хотя вряд ли. А вот Маша точно пристрелит.

— А у Марии свет Гавриловны и пистоль имеется?

Ветка свистнула, вырвалась у меня из рук и едва не хлестнула изобретателя поперек лица.

— Вы курите?

— К сожалению, не сподобился. А что, господин Ангел, подымить захотелось? Пока, так сказать, в грешном теле земном обитаете.

— И что делать будем? — ключи надо было цеплять на что-то постоянное и лучше вредных привычек тут ничего не годилось, — давайте-ка, любезный, выкладывайте, какие у вас есть тайные пороки, осуждаемые обществом?

Смородин на секунду задумался, шумно втянув носом воздух. В густом млечном свете лунных просветов его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости.

— Пороки, говорите? — произнес он наконец, и в его голосе послышалась та самая паутинная, едва уловимая усмешка. — Общество, господин Ангел, осуждает прежде всего то, что бросается в глаза. Карточный долг, пьяный дебош, связь с замужнею дамою… Но ведь самые интересные пороки — тихие. Те, что гложут изнутри, не выставляясь напоказ. Я, например, коллекционирую запахи.

Я приостановился, пропуская его вперед, чтобы лучше видеть выражение его лица.

— Запахи?

— Именно. Не парфюмерию, нет. А мимолетные, случайные. Запах мокрой штукатурки в только что отстроенном флигеле. Запах горячего воска