Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Тимофей Афаэль

Речной Князь 5

Глава 1

Есть такая минута в любом деле, когда всё ещё можно повернуть. А следом приходит другая, после которой уже ничего не повернёшь, останется только рубить. Я эту границу чуял всегда, ещё там, на ледоколе: вот идёшь во льдах, и есть миг отвернуть, а есть — когда поздно и корпус уже трещит. Сейчас мы стояли ровно на этой черте. Шаг — и польётся кровь.

Волк это тоже чуял, только по-своему. Он уже перенёс вес на переднюю ногу, и пальцы его сомкнулись на топорище под полой. Из него шла та зимняя стынь, что находит перед убийством. Ему и командовать не надо было — он знал своё дело лучше всякой команды. Беда была в другом: дай ему волю, и он рубанёт первым, не рассчитывая, выгодно нам это или гибельно. Сейчас было гибельно.

Я качнул кистью у бедра, чтоб видел он один. Стой, мол, замри.

Он не отпустил топор, но и не двинулся. Поверил мне больше, чем своему нутру, — а это дорогого стоило, я знал, чего ему такое стоит.

А вот остальных мне поднимать не пришлось. Пока я делал свой полушаг вперёд, заслоняя плечом побелевшего Гнуса, за спиной ватага уже стянулась в единый кулак. Бугай развернулся плечом, перекрывая проход. Клещ сместился ему за спину, в опору. Ворон утёк вбок, за спины гридням, готовя к бою самострел. Руки легли на рукояти оружия.

Гридень, что стоял напротив, прочёл передвижение и готовность к бою не хуже меня.

Он был из битых, сразу видно. Это читалось, по тому, как держался впереди своих, как лениво и оценивающе оглядывал нас, без молодого задора. Такой сдуру не полезет. Он вначале всё просчитает. Вот и выходило, что видит он больше десятка мужиков при оружии, что стоят строем, и ждут приказа бить.

— Оглох? — Он шагнул мне навстречу, придвинувшись так что мы оказались почти лицом к лицу. Привык, видать, что перед боярской дружиной пятятся. — Я спросил: кому служите да чей товар? Отошли. Дали досмотреть.

Я не отошёл и смотрел ему в глаза, не моргая.

— Служим тому, кто платит, — сказал я спокойно. — Купец Касим нанял нас стеречь его добро да его шкуру. Стережём, как уговорено.

— Стережёте. — Он усмехнулся и опустил ладонь на топор. Положил, видимо, для веса. Парни за его спиной тоже тронули железо. — А может, вы те самые, что давеча «Бочку» выпотрошили? Со всем гнездом? — Он качнул головой. — Вот и поглядим, чем ваши тюки пахнут. Кровью или смолой. А ну, посторонись.

И шагнул, чтоб отодвинуть меня плечом.

Я не сдвинулся. Лица наши сошлись вплотную, и я тихо заговорил. Для него одного да для двух ближних:

— Лезь в телеги, десятник. Потроши тюки. Много высмотришь? Смолу да кожи. — Я выждал. — А теперь слушай, пока мы одни это слышим. Ты ищешь тех, кто режет ночью и уходит в темень. А мы стоим под солнцем, посреди торга, у всех на виду. Хочешь шарить — шарь, но если ляжет твоя рука или рука твоих людей на купца либо на его мошну — мы вас тут всех положим.

Злоба плеснула у него в глазах.

— Грозишь? — выдохнул он. — На моей земле? Да у меня тут полста человек по торгу. Свистну — набегут, в грязь втопчут.

— Набегут, — согласился я. — Только пока добегут, ты остыть успеешь. Прямо тут, у меня под ногами.

Я молчал и он молчал, оглядывая моих. Они стояли, готовые начать бой в любое мгновение. Он это видел. Видел и считал, я по глазам читал, как он просчитывает варианты.

— Глянь на них, десятник. — Я подпустил в голос легкий вызов и надавил. — Мы не сторожа, что за резану нанялись да за неё и разбегутся. Мы волчья сыть, и помирать нам привычно. Мы каждый день смерти в лицо улыбаемся. Тронешь нашего — ляжем все и половину твоих с собой возьмём. И тебя вместе с ними. — Я помолчал. — Вот и считай. Сколько твоих тут нынче ляжет — за бочки со смолой? Ты сам-то лечь готов посреди торга — за пустую опаску?

Он молчал.

— А хозяин, — добавил я ещё тише, — за тех мёртвых тебя по головке погладит?

Щека у него дёрнулась. Достало, значит.

Долго он на меня глядел. Лицо держал. Да только в глазах у него я уже видел сомнение. Прикинул он их шансы и эти шансы выходили не в его пользу.

Он медленно снял ладонь с топора.

— Тьфу. — Гридень отступил и сплюнул под ноги. — Бешеные. Под топоры лезть ради заезжего купчины. — Он оглядел нас уже с недобрым уважением. — Бешеные, да зубастые.

Он не уходил. Стоял, мерил меня глазами, и я понял — ждёт. Надо ему было отойти, не уронив себя. Я молчал, не подгонял. Пускай отойдёт, сохранив лицо перед своими.

— Звать-то как тебя? — буркнул он. — Нужно мне знать кто по торгу так борзо ходит. Хозяину передам.

— Ярослав, — сказал я громко, чтоб слышали и его парни, и зеваки. — Ярослав Кормчий.

А второе название легло само, будто всегда там лежало.

— А дружину нашу — Чёрной гридью кличут. Запомни, десятник. И хозяину передай слово в слово: люди мы терпеливые, да всему край есть. Кто за край ступит — того и встретим.

Он скупо кивнул, оставляя зарубку на память и развернулся.

— Уходим, — бросил своим.

И повёл десяток в торговую гущу. Гридни потекли следом, оглядываясь с опаской, словно на зверя, которого сдуру чуть не подняли с лёжки.

Я не двинулся, пока последний шелом не пропал за возами. И ватага не двинулась. Мы проводили их взглядами и только потом я выдохнул.

— Грузи, — сказал тихо. — Без спешки. Будто ничего и не было.

Бочки да кожи снова потащили к воротам.

Волк поравнялся со мной, катя бочонок.

— Чёрная гридь, — проговорил он вполголоса и усмехнулся, довольно. — Складно. С языка сорвалось?

— С языка.

— Доброе имя. Злое. — Он покатил бочку дальше. — Словно под нас задумано.

Я хмыкнул. В этом весь Волк. Ему такое по сердцу. Он всю жизнь хотел не в ватаге ходить, а в дружине.

Ворота Третьякова двора сомкнулись за нами. Брус лёг в пазы, отрезая торг, гридней и весь город с его глазами. И тут с Гнуса слетела личина.

Его повело. Он привалился к тыну спиной, сполз на корточки, схватился за грудь. Чалма