Письмо Мерлину - Теодора Госс

Теодора Госс

Письмо Мерлину

© Theodora Goss — «A Letter To Merlin» (2022)

Перевод — Конрад Сташевски

О мой враг, о друг мой.

Сколько раз я уже писала тебе это письмо? Более десятка, а вероятнее, более двадцати раз. Когда меня послали сюда впервые, я не написала тебе, и во второй раз тоже. Только на третий раз догадалась я, кем ты можешь быть и откуда, думается, пожаловал. На третий раз я написала тебе — сидя за этим же столиком под этим самым окном. Я, наверное, писала тебе уже больше тридцати раз. А впрочем, не знаю. Я потеряла счет попыткам прожить эту жизнь.

Внизу, во дворике, сизые голуби прохаживаются туда-сюда по саду с лекарственными растениями, между грядок тимьяна и эстрагона, душицы и розмарина. Заросли сейчас мягче, не такие аккуратные и тщательно подрезанные, как в более раннее время года. Осенью все становится немного всклокоченным, за исключением лаванды — ее урожай собрали только что. Монахини тоже прохаживаются туда-сюда, занятые своими делами и похожие на этих сизых голубей. Мне они по душе, эти девы Божьи: аккуратны в привычках, лица доброжелательные и усталые от времени. Они добры ко мне. Не осуждают опозоренную королеву.

Что бы ни происходило в этой жизни, заканчивается оно неизменно здесь, в месте, которое станет однажды именоваться Гластонбери, в этих каменных стенах. Честно говоря, мне начали нравиться эти годы спокойствия, когда можно становиться старше и вспоминать.

* * *

Я тебя заподозрила в третьем случае — заподозрила, что ты похож на меня, чужеродный элемент… как нас назвать? Импланты, вставки? Я бы применила термин «тайный агент», но не ведаю, откуда именно ты явился. Существуют ли на твоей времялинии правительства и корпорации, шпионящие друг за другом? Несомненно. Несомненно, для поздних эпох человечества они эндемичны.

Всякий раз, просыпаясь в этом теле, я глубоко вздыхаю. Воздух чист и практически благоухает. Воздух за тысячу лет до заводов, он пьянит меня, будто вино. Чувствуя легкое опьянение, я встаю и иду к зеркалу взглянуть в это уже знакомое лицо, а оно смотрит на меня в ответ, пронзительно юное и прекрасное; глаза светло-синие, рыжие волосы водопадами ниспадают на льняную ткань. Красота важна: именно она побудит его влюбиться в меня и впоследствии посодействует моей измене.

Ты это уже в первый день знаешь — знаешь, что я предам его? Спускаясь по ступеням в великую залу, я облачена в синий пеплон, волосы мои заплетены в длинную косу на спине, на челе моем златая диадема, и предо мною возвещают о прибытии принцессы Гвиневеры, а ты уже знаешь? Ты не чувствуешь ли сосущего ощущения внутри, понимая, что человек рядом с тобой, сам пронзительно юный и прекрасный, Артур, король маленького королевства, какое желает он расширить посредством брака со мною, погибнет в агонии, и станем мы орудиями причинения ему смерти? Мерлин, я ведь виню тебя, виню не меньше, чем себя саму. Разве не для того явились мы в это место и время, чтобы разыграть трагедию?

* * *

А помнишь то скучное серое место, где нас обучали, кормили и удерживали, пока не сможем мы снова забыться во снах? Некогда спрашивала я Хронографистку, где это. Она сказала, здания были военными казармами в пору древнего конфликта, когда Луна взбунтовалась против Земли. По ночам я порою видела полный диск опустошенной Земли, сверкающий в небе.

Ничем не облегчалась серость того места: постройки из какого-то бетонокомпозита, еда пресная, больше всего напоминавшая мне на вкус печенку. Те из нас, кто временно просыпался, отличались друг от друга и в то же время чем-то неуловимо были схожи: оттенки кожи, рост и возраст различаются, но одеяния одинаковые, серые, напоминают медицинские халаты, а головы полнятся грезами. По крайней мере, у монахинь тут белые убрусы, нарушают монотонность божественной униформы.

Временами в периоды бодрствования я заводила друзей. Я помню женщину по имени Мелина 9: мы с ней сблизились на какое-то время. Она тоже североамериканка, уроженка западного побережья, из времени, предваряющего погружение Сан-Франциско в океан. Она специализировалась на убийствах. Говорила, что отравляет королей и стреляет в президентов. Сказала однажды: «Как бы мне хотелось, чтоб меня перестали назначать Лукрецией Борджиа». Но выбирать нам особо не приходится — куда пошлют и чью жизнь предпишут, то и берем. А стоит выработать специализацию, как посылать в прошлое примутся снова и снова. Вот ты уже сколько раз был Мерлином?

Если бы мне предоставили выбор, возвращалась бы я сюда раз за разом? Продолжала бы играть Гвиневеру? Да, ради него, ради этих ранних лет.

* * *

Впервые увидев его, я подумала, что, наверное, свет как-то по-особенному заиграл: человек этот словно бы сиял ярче всех в великом зале Камельярда. Даже ты, Мерлин, с длинной седой бородой, в импозантной мантии, расшитой звездами, бледнел рядом с юным королем. Тот буквально пламенел.

Сколько было в той ранней любви от меня, а сколько от Гвиневеры? Гвиневеры, подстилающей меня, семнадцатилетки, в чей разум меня внедрили, словно кукушкино яйцо в чужое гнездо, чтобы я там вылупилась и стала хозяйкой? Думается, есть для обозначения нас и другое слово: узурпаторы. Или паразиты. Я ее там чувствую, привилегированную дочку короля Лодегранса, которая ни в чем никогда не знала отказа. Привилегированная, набожная, немножко тщеславная, слегка опасается жизни, фундаментально консервативна. Спустя десять лет предаст ли она мужа? Я в ней затем, чтобы это обеспечить.

А вот он передо мной, стоит в солнечном свете. Потом мой отец меня представляет, словно заводчик племенную телку на продажу: цена альянса между Корнуоллом и Англией, или как бишь мы там назовем королевство Артура, рыхлую конгломерацию англов, бритонов, кельтов, которая в конечном счете протянется от Регеда до Атлантики. Пожалуй, можно и Англией, хотя это имя еще века не будет звучать.

А она его любила, эта Гвиневера? Она, вероятно, увлечена и польщена, он же король, красавец, каштановые волосы коротко острижены на римский манер, хотя, следуя примеру большинства мужчин эпохи после ухода легионов, он носил и короткую бородку. Он, вероятно, повышал ее самооценку. Если она и племенная тёлка на продажу, то дорогая ведь. А я-внутри-Гвиневеры — я его любила тогда? Не в первое посещение. Лишь после жизни прогулок в дворцовом саду, выездов по лесам вокруг Камелота и ночных разговоров в спальне, жизни, в продолжение