Негоциант - Виктор Коллингвуд

Дикий граф. Негоциант

Глава 1

— Не возьму! Хоть вы мне этой медяшкой весь склад обвешайте!

Голос Архипыча долетел до меня от самых ворот. За полмесяца торговой должности старик выучился орать так, что чайки снимались с частокола.

Я как раз шёл к торговому двору мимо новых пакгаузов, хрустя под ногами снегом и вдыхая морозный воздух. После долгой ситкинской туманной хмари молодое тело морозу только радовалось: щёки горели, шаг пружинил. Зима спохватилась ровно через неделю после того, как «Эбигейл» увезла мой лёд за море, и Ново-Архангельск за эти две недели сильно переменился. Частокол, наконец, замкнули, над крышами тянулись дымы, между домами протоптали тропинки, у ворот скучала охрана. Выпал, наконец, первый снег, а отмели у берега прихватило первым ледком.

Спасибо, погода. Очень вовремя.

Дела, впрочем, шли отлично. Зерно приняли и заперли в амбары — Баранов над ведомостью едва не пел. Картечные патроны Архипыч отстрелял ещё до морозов: на полусотне шагов пуля с тремя картечинами дырявила доску так, что старик перекрестился и запер их отдельно ото всего. А ромовая торговля развернулась — куда там ярмарке.

Зима только началась, а четверти запасов рома как не бывало. Люди Каунхана приходили снова и снова, за ними потянулись другие кланы — и каждый новый оставлял аманата, а то и двух. Аманатов мы держали без цепей, прилично кормили, с роднёй видеться не мешали. Родня разносила по берегу: русские слово держат. Слух работал лучше грохота пушек, и в Ново-Архангельск потянулись разные прибрежные племена. Только племя Котлеана упорствовало.

Но меня огорчало одно: русских пленных как не было, так и нет — загул на том берегу шёл, судя по всему, третью неделю. Я обещал, что без сведений о них цена вырастет, — и цена росла. Сначала бочка стоила шестнадцать добрых шкур и шесть скверных. Потом стала — двадцать и восемь. Теперь — двадцать четыре и девять. Плати или иди домой.

Ну, они и платили.

Вот и сейчас возле склада стояли люди Каунхана, — десятка полтора. На расстеленных циновках лежал мех, и даже издали было видно: маловато. Кусков ворошил шкуры с лицом человека, которого пытаются обмануть с самого рождения.

— Вот, батюшка граф, полюбуйтесь, — Архипыч ткнул пальцем. — Каланов добрых — восемнадцать всего. Остальное — рвань да сухопутные меха.

Несортового меха натащили от души: медведи, рыси, две росомахи. Рядом — связки юколы, мешочки сушёной ягоды. Кусков переводил всё это в шкурный счёт, шевеля губами, и выходило, что на бочку они не набирали.

— Пропились, — сказал он мне вполголоса. — Вчистую пропились. Вот и скребут по сусекам.

И тут вперёд вышел молодой воин — тот самый, с простреленным нагрудником. Сняв нагрудник через голову, он шагнул к циновке, положил его поверх мехов.

И посмотрел на меня так, будто спор окончен, а мы ещё и сдачу должны.

Тлинкиты разом замолчали. Все, даже те, что переругивались у бат, теперь стояли и смотрели на меня.

А я все никак не мог взять в толк — а что они от меня ожидают? В этой пластине фунтов пять, от силы — шесть. Красная цена цене этой дырявой медяшке — рубля два-три. Против каланьей шкуры даже плохонькой— смех один.

Только пятнадцать вооружённых индейских мужиков ни хрена не смеялись.

— Что смотрите, ваше сиятельство? Медь у них — первое богатство, — негромко сказал Мезенцев за моим плечом. — Тут исстари так повелось: железо у них пришлое, от белых, а медь — своя, старая. Для колоша его медная пластина — что у нас родовое серебро.

— Верно, — буркнул Кусков. — Мы и сами медь в обмен пускаем. Только наша цена ихней не родня: у них за медь — как у нас за золото.

Гм. Стало немного понятнее. Парень выложил на циновку не три рубля лома, а самый что ни на есть родовой капитал — с дырой от моей пули вместо пробы.

Я взял нагрудник, взвесил на ладони, провёл пальцем по рваному краю. Обидеть его сейчас было проще простого — и дороже всего.

— Переведи, — сказал я Тыгаку и протянул медь обратно, обеими руками, как подают саблю. — Эту вещь оставь себе. Родовую медь на ром не меняют — за неё твои предки платили. А своей медью лучше выкупите наших людей. Ром вы всё равно сами выпиваете — потому и цена растёт.

Тыгак переводил долго. Парень слушал, не двигаясь. Потом принял нагрудник — обеими руками, как я подавал, — и надел. Старейшина каркнул что-то своим, и к циновке полетели остатки: ещё юкола, ещё ягода, две рысьи шкуры, которые до того придерживали.

Кусков считал безжалостно. Одну шкуру перевёл из добрых в скверные, юколу брал по весу, ягоду нюхал из каждого мешочка. Наконец кивнул Архипыча. Бочку выкатили по жердям, и, пока её грузили в бату, я сказал вслед:

— Вернётесь без наших людей — дешевле уже не будет.

Обещать нам ничего не стали. Погрузились и отгребли.

Под конец торга подошёл Баранов и стоял теперь рядом, глядя батам вслед.

— Неладно получается, Фёдор Иванович, — сказал он.

— Что именно неладно? Мех — вот он. Аманаты — вон сидят, целые.

— То и неладно. — Баранов кивнул на уходящие баты. — Каунхановы люди аманатов дали, мир держат, торгуют честно. А мы их за это спаиваем. Котлеан же — вон, за проливом. Сидит трезвый и силу копит. Его люди рома в глаза не видали. Выходит, друзей гноим, а врага бережём.

Я попробовал отбиться от гнусного навета:

— Мирные кланы несут мех. Аманаты — верный залог. Соседи глядят и видят: с русскими можно иметь дело. Верное же дело, Александр Андреевич! Политика!

— Политика, — согласился Баранов. — И инструмент знатный. Только работает не на ту сторону! Пленных как не было, так и нет: Каунхан с каждой бочкой беднее, а Котлеан — он слабее не делается.

Поразмыслив, я решил, что он прав, и перевёл разговор:

— Тогда объясните другое. Малый этот с нагрудником. Кусков говорит: медь у них — что золото. Откуда ж она к ним идёт, коли своей тут нет?

— С севера, от медновцев — атна они себя зовут. — Баранов повернулся ко мне. — Сами к себе никого