Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Василий Загорский

Барон Аминин и смерть в маскараде

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

© Загорский В., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

Глава первая. Его Светлость

Зимние дни в Российской империи короткие, особенно на севере, пусть и не дальнем, а где-нибудь в окрестностях Санкт-Петербурга. Только еще разгулялся день, только рассиялся холодным светом на белых полях и на засыпанных снегом верхушках сосен – ан глядь, уже и вечер подкатывает, томительный, темный, а за ним и непроглядная, как колодец, ночь, и ни единой звезды на мутном с бледной поволокою небе.

Но между днем и вечером есть краткий миг неопределенности, именуемый сумерками. Снег вокруг становится тусклым, голубеет, да и сам воздух, не потеряв еще прозрачности, делается синим, колдовским. Мир еще различим взглядом, но все теряет четкие очертания, и перейдена уже зыбкая грань, и выступает на первый план нечто, чему нет названия, и исчезает все, что казалось ясным и устойчивым.

И упаси вас Бог быть застигнутым сумерками в бесконечном обледеневшем поле или под мрачными сводами зимнего леса. Выйдет из своего укрывища хвостатый господин, серый волк, завоет тоскливо, и никто не даст тогда и полушки за жизнь путника, и верный конь не спасет – волк догонит, легколапый, прыгнет, сомкнет зубы на трепещущем теплом горле, перекусит, будет слизывать жаркую красную кровь, толчками выходящую из артерий…

Но волк еще не вышел из логова, а последние лучи зимнего солнца еще плывут в огненно-желтом закате, еще видна с высоты птичьего полета дорога, идущая пообочь поля. По дороге этой, по укатанному снегу несутся, скрипят полозьями крестьянские сани, влекомые бойкой каурой лошаденкой. В санях развалился, дергает за вожжи сорокалетний Савелий Ямщиков – крепостной человек обедневших дворян Измалковых. Продав на ярмарке плетенные женой и невесткой корзины, возвращается он из Санкт-Петербурга в сельцо Тараканьево, Измалково тож, с полной мошной, которая приятно греет ему подбрюшье.

За спиной Савелия маячит сын, восемнадцатилетний Иван, – с лицом приплюснутым, рябым, глуповатым, с глазами круглыми и, как и вся физиономия, тоже не великого ума. К вечеру приморозило, Иван зябко кутается в овчинный нагольный тулуп, прихлопывает рукавицами, натягивает шапку поглубже – аж до соломенных желтых бровей.

Савелию, напротив, жарко – заячья шуба его, хоть и траченная молью, греет хорошо. А и что ж, что молью? Мало ли кого моль поела – что же, всякий раз шубу менять? Он хозяин рачительный, цену копейке знает. А кому денег не жалко, пусть хоть каждый год новую покупает. С таким человеком, пожалуй, и говорить не о чем, только в морду плюнуть погуще, да и то много чести! А его шубейка еще очень даже ничего, греет – а что еще от одежи нужно?

Правду сказать, грела Савелия не так шуба, как мысли, шевелившиеся в голове беспорядочно и жирно, словно тараканы в миске сметаны. Мысли были, прямо скажем, соблазнительные и даже непотребные.

О чем же думалось Савелию под скрип полозьев и посвист ветра в ушах? А думалось ему о невестке его, Дарье, об сына Ивана, стало быть, законной жене. На Покров сыграли свадьбу – и все, и кончилась спокойная жизнь у Савелия. Невестка ему попалась фигуристая, статная, с белым лицом да томным взглядом. Вот взгляд этот самый, которым она то ли скользила по Савелию, а то ли смотрела куда-то вбок, – взгляд этот сильно Савелия волновал.

«Что Ванька-то – дурак, кулёма, – с досадой думал Ямщиков. – Квёлый он, где ему с такой кобылицей справиться? А вот я бы…»

Тут начинались такие мысли, что подирало Савелия по коже. Чувствовал, что грех он задумал, но не знал, как по-ученому такой грех называется. А если по-человечески, как в народе, то и совсем просто – снохачество. Дело не такое чтобы совсем небывалое: раз ему даже название дали, дело, считай, обычное. А коли так, почему бы им и не заняться?

Как-то, улучив минутку, когда остались они в избе одни, Савелий как бы невзначай огладил Дарью по круглому заду. Та – ничего, словно так и надо. Савелий осмелел, да и хвать ее за мяса. Та только голову к нему повернула и поглядела насмешливо: дескать, и только-то, батюшка? Кровь ударила Савелию в голову, прижал он Дарью к стене, притиснул, горячими руками схватился за тугую грудь. А она ничего, не сопротивляется, все смотрит с вызовом прямо в глаза. Тут бы и случиться греху, да в самый неподходящий момент скрипнула дверь, вошел в избу сын – еле успел Савелий руки от Дарьи убрать, прикинулся, как бы и не было ничего.

Другой уж раз подстерег он невестку в хлеву и уверен был, что тут-то оно и сладится, – и снова нет: жена явилась, карга старая, как почуяла чего. Опять еле ноги унес, но только, кажется, старуха все поняла – ревнует к молодке, щерится злобно беззубым ртом. Жена-то старше Савелия на три года, женили его, только пятнадцать стукнуло, а посмотришь на нее – в матери ему годится, а то и в двоюродные бабушки. Оно и понятно: когда помоложе была, год за годом рожала детей, вот и состарилась раньше срока. Но только всё зря – дети все померли во младенчестве, один Ванька выжил, сидит вон за спиной, глазами лупает.

Одним словом, как увидела жена Савелия вместе с Дарьей, так и повадилась за ним повсюду ходить: куда он, туда и она. А куда ей нельзя или неподобно, так сын с ним увязывается – похоже, старуха все ему обсказала, теперь вот вдвоем ревнуют, чтоб веселее. Как говорится, сын да жена – одна сатана.

Вот оттого и горело злобой крестьянское сердце Савелия, оттого и было ему жарко сейчас, как будто черти, зная про его грешки, заранее взялись поджаривать его на горячей сковородке. А еще казалось, что чувствует он затылком ревнивый, ненавидящий взгляд Ваньки.

Савелий невольно поежился: а ну как схватит сынишка лежащий в санях колун да и вдарит отцу родному прямо по темечку, чтобы раскололась голова, будто гнилой арбуз? Ну, на открытом месте, может, и не посмеет Ванька арбузы колоть, а вот въедут они сейчас в ближний лесок – так и непременно.

Сани, действительно, легко въехали в