Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

лесок, покатились между соснами. Стало темнее, ночная тень от сосен легла на дорогу, белый снег с трудом разжижал темноту. Савелий почувствовал, как каменеет у него затылок. Кажись, сейчас самое время Ваньке его порешить. И то сказать: раз – схватил колун, два – вдарил по темечку. Потом закопал отца родного в снегу под деревьями – и готово дело, до весны никто не найдет. А весной и в землю перекопать можно, чтоб лежал по-хорошему, по-христиански.

При таких мыслях мороз пошел по коже у Савелия, в глазах сделалось темно. Как быть-то, люди добрые, неужто ни за грош пропадать от собственного сына? Пропадать, пропадать, ничего, видно, не попишешь…

Тут, однако, в голову ему пришла новая мысль. А если не ждать ничего, а самому взять колун да и врезать Ваньке промеж глаз?! А? Взять да и врезать, а потом в снег его, и домой. А коли спросят про Ваньку, сказать, что ушел погулять по Петербургу, а назад не явился. А после при удаче и старуху-жену спихнуть в колодец – вроде как несчастный случай, – а самому зажить мирком да ладком с невесткою. Заживут хорошо, новых детишек настругают, и не таких, как Ванька, а ровных, гладких, как огурчик.

За сладкими мыслями он совершенно забылся и пришел в себя, только когда каурая вдруг встала как вкопанная. Савелий глянул вперед, различил в сумерках поперек дороги разлапистую ветку – видно, ветром сломало, а то ли под снегом на землю обрушилась. Каурая переминалась с ноги на ногу, не могла идти дальше.

– Батюшка, глазенапы, – бормотнул за спиной его Ванька и даже, кажется, икнул со страху.

Савелий поворотился к нему: какие, к матери, глазенапы и откуда им тут взяться?

– Да вон, прям из пня растут, – и сын ткнул пальцем вбок, в чащу, – пень на нас таращится.

Савелий глянул, куда было ткнуто, увидел черную трухлявую пасть широкого пенька, но никаких глаз, конечно, не разглядел.

– Чудится тебе, дураку, – проворчал, – откуда у пня гляделки?

С тем Савелий передал поводья сыну, а сам полез из саней – расчищать путь.

Однако предприятие его не вышло: едва он соскочил на землю, прямо в морду ему уставилось ружье. Держал ружье улыбчивый чернявый мужик с кудреватой бородой. Светлый тулуп, подпоясанный красным кушаком, и крупные, как у коня, белые зубы выдавали в нем цыгана.

– Ну, дядя, распечатывай мошну, – велел чернявый, весело оскалясь во весь рот.

Савелий обомлел. Что же это, люди добрые? Рази ж цыганы грабят, рази ж душегубствуют? Цыганы, одним словом, песни поют, коней уводят, в солдатах служат… А чтобы в живого человека целиться – отродясь у них такого в заводе не было.

– Надысь не было, нонче будет. – И цыган выразительно качнул ружьем.

Савелий, стеная и жалуясь на судьбу, полез к поясу за деньгами. Но тут раздался глухой удар, и супостат без лишних слов повалился на землю. Две темных фигуры – одна повыше, другая пониже – высились в сумерках над поверженным телом.

Ямщиков осенил себя крестным знамением и хотел уже возблагодарить Господа за нежданное спасение, но рука его замерла в воздухе. В сгустившейся тьме спасители его гляделись благородными господами за одним только вычетом – оба голые, как черти.

Ванька за спиной отца сидел в санях истуканом, открывши рот от изумления.

Тем временем черт, который повыше, взглянул на лежавшего без памяти блудного сына индийской земли, хмыкнул и сказал загадочно:

– Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…

– Ась? – угодливо переспросил Савелий.

Черт обжег его огненным взором.

– Раздевайся, старинушка…

– То ись как? – Голос крестьянина дрогнул. – К-куды?

– Портки сымай, дядя, – вмешался черт пониже, поднимая с земли цыганское ружье. – И шубу тоже. И не разводи философию почем зря, с тобой тут не шутки шутят.

Услышав слово «философия», цыган шевельнулся в снегу, выбранился в беспамятстве и снова затих.

Выйдя из оцепенения, Савелий и сын его стали торопливо разоблачаться. Потрясенные происходящим, они не увидели, как в темноте из широкого пня выбрался леший – бородатый карла размером в полчеловека – и бесшумно исчез в чаще…

Не прошло и часу, а карла уже входил в дом Потемкина на Галерной, где были гостиничные нумера. Никто его не остановил – в Санкт-Петербурге привыкли к карлам, многие знатные семьи имели их у себя для увеселения, да и не по одной еще штуке.

Нумер, куда явился карла, был хорошо обставлен – зеркала в богатых рамах, покойные кресла, мягкие диваны, зеленого сукна стол для игры в карты. Свечи в люстре под мрачным сводчатым потолком играли тенями и отбрасывали трепещущий свет на хозяина жилища – высокого человека с величественными и мягкими чертами лица. Его волосы были белыми, белым было лицо, и даже одет он был во все белое – только глаза голубые, как будто отразились в них новорожденные весенние небеса.

Бородатый карла преданно стоял перед белым человеком, запрокинув сморщенное личико к потолку, – гномья борода его глядела вперед, словно лопата. Хозяин же нумера смотрел на него сверху вниз ласково и чуть тревожно.

– Итак, они прибыли.

– Точно так, ваша свет… – начал карла, но собеседник прервал его.

– Ваша милость, – сказал он, голос у него был глубокий и мягкий, – ваша милость.

– Виноват, ваша милость, – склонил голову карла. – Прибыли.

Лицо его милости сделалось мрачным. Он отошел к окну и стал вглядываться в темноту, чуть разжижаемую желтым светом уличного фонаря. Молчание тянулось тягостно, словно вечность. Наконец белый человек заговорил, не глядя на карлу:

– Точно ли ты уверен, что это они?

– Кому же еще быть? Двое голые среди леса в мороз – не кто иной должно быть, как они.

– И куда же они направились?

– Не могу знать, ваша све… ваша милость. Сели в сани, дернули вожжи – и давай Бог ноги.

Белый человек помолчал еще немного, все так же глядя в дрожащую тьму зимней столицы.

– Ну, ничего, – сказал он, – ничего. Они себя еще покажут. Непременно покажут, вот увидишь.

После этого он отвернулся от окна и подошел к карле. Несколько времени смотрел на него все так же ласково, потом выговорил, словно извиняясь:

– И все ж таки, братец, как оно там дальше сложится – никому не ведомо. Так что ты будь любезен, поди и найди их.

Карла поднял черные глаза, необыкновенно большие на маленьком его сморщенном личике, растерянно развел руками.

– Да где же прикажете искать, ваша милость, – Петербург велик. Хоть целый год ищи тут человека, а коли он сам не захочет, ни за что не доищешься.