Крот Курской дуги - Денис Громов

Денис Громов

Сапер. Крот Курской дуги

Пролог

Дождь начался ещё затемно и шёл не переставая — мелкий, нудный, октябрьский. За четыре часа промокло всё. Улица бывшего частного сектора лежала передо мной, как открытая книга разрушения — заборы через один, яблони с неубранными плодами, детская коляска на сетке-рабице, заброшенная туда взрывной волной. Пахло мокрой глиной, гнилыми яблоками и холодной гарью. А ещё тем сладковатым запахом, от которого сводило желудок.

— Стой, — негромко произнес я.

Ромка застыл на полушаге, нога зависла над битым кирпичом. Молодец. Хоть что-то из моих слов до него дошло.

— Что там, Сергей Владимирович?

— Погоди, разбираюсь. Ты пока стой, где стоишь, и не оглядывайся.

Я присел на корточки. В грязи, прямо по центру улицы, торчала растяжка — тонкая проволока, натянутая между двумя осколками кирпича. Классика. Мина под ней или чуть в стороне.

Ромке двадцать три года. Год назад он учился на автомеханика, копил на "Приору" и смешно рассказывал, как перебирал коробку передач у соседа. Теперь он таскал за мной сумку с инструментом и планшет с картой. И у него уже почти не тряслись руки, когда рядом прилетало.

Почти.

Вот это "почти" меня и беспокоило больше всего. Потому что первый месяц человек боится решительно всего подряд — и поэтому живой. А на второй год он перестаёт бояться вообще — и поэтому нет. Между этими двумя состояниями лежит узенькая полоска, на которой человек боится правильно. Задержаться на этой полоске удаётся немногим. Я на ней третий год и держусь зубами.

Чем? Я не знал и сам.

— Сергей Владимирович, а если б я на неё наступил?

— Ни на что бы ты не наступил. Она в двадцати сантиметрах от земли, ты б её ботинком сдвинул, и всё.

— А если б настоящая?

— А если б настоящая, — я поднялся, отряхивая глину. — Ты бы не успел подумать "а если б". Поэтому думать надо до, а не после. Пошли дальше.

Мы прошли ещё метров двадцать. Я проверял щупом каждый сантиметр дороги, отмечал на планшете, Ромка за мной тащил сумку и старался дышать ровно.

— Стоп. Вот здесь.

Под слоем грязи лежала противопехотная мина ПМН-2. Пластиковая коробочка размером с пачку сигарет, почти невидимая металлоискателем. Именно поэтому и приходилось ползать на пузе со щупом.

— Ромка, иди сюда. По моему следу иди, ногу ставь ровно туда, куда я ставил.

Он подошёл, присел рядом.

— Запоминай. Сначала обходим вокруг. Проверяем, нет ли рядом второй, нет ли сюрпризов. Потом аккуратно снимаем грунт. Пальцами, не ножом. Чувствуешь проволоку — останавливаешься. Видишь?

— Вижу.

Я работал быстро, но без суеты. Открыл корпус, нашёл взрыватель, обезвредил. Через пять минут мина лежала в сумке, обёрнутая тряпкой.

— Чисто, — доложил я в эфир и обернулся. — Дальше пошли.

Мы дошли до конца улицы. Там стояли остатки двухэтажного дома. Вернее, то, что от него осталось — стены до второго этажа, чёрные дыры окон, куча мусора во дворе.

— Проверим? — спросил Ромка.

— Проверим. Тут вроде как техника должна была пройти, а командир сказал — сначала саперы.

Мы вошли в дом. Первый этаж был пуст — осколки мебели, разбитая посуда, детские игрушки в углу. На стене фотография — семья на море, улыбаются.

Я отвернулся.

— Сергей Владимирович, тут подвал есть, — позвал Ромка.

Я подошёл. Люк в полу, открыт. Из темноты тянуло сыростью и ещё чем-то. Я знал этот запах.

— Ромка, стой наверху. Я сам схожу.

— Но…

— Сказал — стой наверху.

Я включил фонарь и спустился по скользким ступеням. Подвал был небольшой — метра четыре на четыре. Банки с соленьями на полках, мешки с чем-то в углу. И у дальней стены — тело.

Мужчина, лет пятидесяти. Гражданский. Лежал на боку, прислонившись к стене. Рядом пустая бутылка из-под воды. Я посветил ближе — никаких ран, никакой крови. Просто сидел тут, в темноте, и умер. От холода, от болезни, от страха — неважно.

Я выдохнул и пошёл наверх.

— Что там? — спросил Ромка, глядя на моё лицо.

— Гражданский. Мёртв. Вызывай группу, пусть заберут.

Ромка кивнул и полез за рацией. Я вышел на улицу, достал сигарету. Руки не дрожали. Уже не дрожали. Третий год не дрожат.

Не знаю, хорошо это или плохо.

Мы вернулись на дорогу. Рация трещала, командир приказал двигаться дальше — надо было проверить ещё три улицы до темноты.

— Пошли, — сказал я и сделал шаг.

Земля под ногой просела.

Всего на миллиметр. Но я почувствовал. В голове мелькнуло: "Вторая. Нажимная. Пропустил."

Я замер.

— Ромка, — сказал я очень тихо. — Отходи назад. Медленно. По своим следам.

— Сергей Владимирович, что…

— Делай, что говорю. И ни слова в эфир, пока не отойдёшь на двадцать метров.

Я слышал, как он пятится, стараясь не торопиться. Хороший парень. Научится, если выживет.

Я стоял неподвижно. Под левой ногой — мина. Нажимного действия. Чуть ослабишь давление — взорвётся. Классическая ловушка: первую видно, вторую — нет.

Надо было думать.

Можно попробовать зафиксировать грузом и убрать ногу. Но чем фиксировать? Рюкзак остался у Ромки. Можно попытаться разрядить на месте — согнуться, найти корпус, вскрыть. Но если там растяжка на второй взрыватель, то даже прикосновение…

— Сергей Владимирович, я отошёл, — голос Ромки в наушнике. — Что мне делать?

— Зови сапёров. Говори — нажимная мина, нужен комплект для разминирования.

— Поняли. Вызываю.

Я стоял и смотрел на дождь. Он лил и лил, барабанил по каске, стекал за воротник. Холодный, октябрьский, бесконечный.

Я думал о Полине. О том, как она смеялась. О том, как собирала чемодан перед отъездом и спросила: "Вернёшься?" А я ответил: "Конечно вернусь." И не вернулся. Потому что когда вернулся — её там уже не было. Она уехала, не дождавшись.

Может, оно и правильно.

Может, так и надо.

— Сергей Владимирович, сапёры выдвигаются. Будут через сорок минут, — доложил Ромка.

— Хорошо. Стой, где стоишь, не подходи.

Сорок минут. Много это или мало? Я не знал. Нога уже начинала неметь.

А дождь всё лил.

Прошло, наверное, минут двадцать. Может, тридцать. Я считал капли дождя. Потом считать надоело.

Тогда я услышал звук.

Тихий такой. Щелчок.

И понял, что это конец.

Я успел подумать: "Ну вот. Значит, так."

И земля взорвалась.

* * *

Очнулся я от боли. Острой, жгучей, пронзающей всё тело. Открыл глаза — надо мной небо, серое, дождливое. Дождь падает на лицо.

Я