Крот Курской дуги - Денис Громов

какой смотрят на человека, которому только что крепко приложило и с которым непонятно, что теперь делать: тащить в санчасть на плечах или сперва подождать, вдруг само отойдёт.

— Сорок третий, — выговорил он тихо и медленно, как говорят с глухими и с малыми детьми. — Тыща девятьсот сорок третий, Петя. Ты полежи, ты не вставай покамест. Я счас старшину покличу, он тут недалеко, он у повозки был. Он придёт, он знает, чего делать, он в финскую всяких видал.

— Не надо старшину.

— Надо, надо! Ты лежи, я мигом, я сбегаю.

— Погоди. — Я поймал его за рукав.

Рукав был колючий, суконный, тяжёлый, вытертый на локте до блеска и пропахший насквозь: потом, махоркой, дымом, ружейным маслом и чем-то кисло-хлебным, вроде опары.

Мальчишка испугался всерьёз — я это увидел по тому, как у него дёрнулась щека и как он сглотнул.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Гриша я, — выговорил он. — Соловьёв. Григорий Соловьёв, я ж… Петь, ты чего? Мы ж с тобой третью неделю вместе, мы ж с одного эшелона приехали, ты ж мне свою краюху отдавал, когда меня укачало!

— А меня как?

— А ты Петька. Ковалёв Петька, из-под Ельца. — Он вцепился мне в плечо обеими руками. — Ты правда не помнишь? Или дуришь? Петь, ты не дури, я ж перепугаюсь.

— Хорошо, — выговорил я. — Хорошо, — добавил я и засмеялся.

Этого было нельзя — я это отлично понимал даже тогда, — но остановиться не мог секунд десять. Меня трясло, в горле булькало, из глаз текли слезы, и Гриша сидел рядом на корточках, держал меня за плечо и глядел с таким лицом, будто уже прикидывал, как потащит и в какую сторону.

— Ну ты чего, — приговаривал он. — Ну ты чего, Петь. Ты не смейся так-то, а? Мне аж не по себе делается. Ты лучше поплачь, ежели надо, я никому не скажу, у нас тут все плачут, кто по-тихому, кто как. Только не смейся.

Вскоре меня отпустило.

Я сел и с минуту сидел, привыкая к тому, что голова у меня теперь на другой высоте от земли.

А потом стал по частям осматривать то, во что меня одели.

Ботинки — грубые, разбитые, с толстой подошвой, подбитой гвоздями по кругу, в засохшей серой грязи. Обмотки, намотанные криво, с провисом; левая уже съезжала гармошкой на голенище.

Я попробовал перемотать.

Смотал — и понял, что не знаю, как это делается. То есть представление имел, а руки не знали. Лента шла косо, где-то стягивала, где-то болталась, и через полминуты у меня получилось нечто такое, что Гриша даже перестал сопеть.

— Дай-кось, — не выдержал он и отобрал ленту. — Ты чего это? Ты ж третьего дня меня учил, ты ж говорил, у вас в деревне все умеют. Смотри: снизу вверх и с натягом, а верхний оборот подворотом — вот так, вот так. И конец не под низ, а сюда, за складку. Ты чего, и это забыл?

— Забыл.

— Ох ты, — охнул он и принялся мотать сам, ловко, в четыре оборота, приговаривая себе под нос что-то про то, что этого и быть не может.

Гимнастёрка на мне была вылинявшая, с соляными разводами под мышками и с заплатой на локте, посаженной крупными неровными стежками — чинил кто-то сам, без напёрстка. Ремень с простой одинарной пряжкой, затянутый на последнюю дырку и всё равно свободный, так что приходилось поддёргивать.

Рядом на земле лежала винтовка.

Я узнал её сразу, потому что такую же держал в руках ровно один раз в жизни — в музее, на экскурсии, куда нас водили от части. Мне тогда сказали: «Только осторожнее, она тяжёлая, все удивляются».

Она и правда была тяжёлая. Я приподнял её одной рукой и чуть не выронил.

Я расстегнул нагрудный карман.

Внутри лежала фотография — маленькая, обрезанная ножницами по краю неровно, чуть согнутая пополам и оттого потёртая на сгибе до белого. Девочка лет пятнадцати в белой кофте, с двумя бантами и заплетёнными на ночь косичками, смотрит в объектив с той натужной каменной серьёзностью, с какой снимались тогда решительно все, будто фотограф им не улыбаться велел, а стоять по стойке смирно.

На обороте карандашом, крупно, с нажимом: «Пете от Нюры».

И книжка. Красноармейская, потёртая на сгибе, с растрёпанным уголком и с расплывшейся печатью.

Ковалёв Пётр Никифорович. Тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения.

Двадцать четвёртого.

Девятнадцать лет.

А мне было тридцать четыре. Часа три назад. Или сколько там прошло? Я понятия не имел и до сих пор не знал.

Во рту стояла такая сушь, что язык не поворачивался.

— Гриш. Попить есть?

— А то! — Он обрадовался тому, что от него наконец потребовалось что-то простое, и сдёрнул с ремня фляжку. — Пей, только не всю, нам до вечера ещё. Она тёплая, ты не побрезгуй, у нас из ручья, а ручей вон за той рощей, и туда днём не ходят.

Вода была тёплая, отдавала жестью и чем-то болотным. Я выпил половину и вернул.

— Гриш.

— А?

— А мы кто?

Он вздохнул так тяжело и обречённо, как вздыхают над совсем уж безнадёжным больным.

— Двести тридцать пятый отдельный сапёрный батальон, — выговорил он по слогам. — Второй взвод, отделение сержанта Гурьева. Командир батальона — майор Зотов, он строгий, ты его один раз видал, он на подводе приезжал. Взводный — лейтенант Бабичев, молодой, злой, у него глаз дёргается. Старшина — Панкратов Ерофей Ильич, вот его-то я и хотел кликнуть, а ты не даёшь.

Он перевёл дух и посмотрел на меня с надеждой.

— Ну? Вспомнил?

— Не вспомнил.

— Ох ты, беда какая. — Он поскрёб под пилоткой. — А тётку в Ливнах помнишь? Ты ж мне сам говорил, что у тебя в Ливнах тётка и что она письмо не отвечает и ты на неё серчаешь.

— Не помню.

— А что ты мамке писал, что кормят хорошо, а на самом деле пшёнка одна?

— Не помню, Гриш.

Он несколько секунд молчал, а потом поднялся.

— Я сейчас вернусь! — произнес он и убежал.

Я проводил его взглядом и задумался.

Сапёрный, значит…

Я сидел на жнивье, в чужом теле, в чужой стране, которой ещё не было и уже не было, держал в руках чужую фотографию чужой сестры…

Саперный, — снова всплыло это слово в моем сознании. Но как так могло получится. Я же…

— Кова-алёв! — от размышлений меня отвлек чей-то голос.

Через поле шёл человек.

Шёл он не быстро и не медленно, а той особенной ровной тяжёлой походкой, которая набирается не за год и не