Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Валерий Большаков

Спасти СССР. Инкорпорация

Глава 1

Пятница, 21 сентября 1979 года. День

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Если верить отрывному календарю, который мама торжественно повесила на кухне, близился конец сентября, однако осень довольно робко заявляла о своих правах.

Да, зелень увядала, а в листве всё чаще желтели унылые мотивы. И высь, бывало, хмурилась, замыкая свет клубистыми сводами пепельно-сизых туч.

Но вот сегодня – огромное безоблачное небо над головой! Раскинулось, разметалось обвальной, пронзительной лазурью, той, что летом как будто выцветает, линяя под ярким солнцем.

Я глянул в окна аудитории – и сжал губы, не выпуская усмешку. Юное тело изнывало за партой, водя ручкой БИК по странице конспекта. Буйное животное начало рвалось на свежий воздух, чтобы всею кожей впитывать последнее вышнее тепло – и двигаться, двигаться, двигаться! Бежать, плыть, лететь, задыхаясь в бешеном напряге мышц!

«Низ-з-зя!» – мои губы дрогнули в жестоком изгибе…

– … Если две функции дифференцируемы, то дифференцируема и их сумма, – спокойно выговорил Вулих, стоя у шестиметровой доски, исписанной почти полностью. Лекции он читал всегда сдержанно, академично, а мел аккуратно обертывал бумажкой. Обернувшись к студентам, Борис Захарович задал вопрос: – Верно ли обратное: если сумма двух функций дифференцируема, значит ли это, что дифференцируемы и слагаемые?

В первом ряду заёрзал Геша Кузнецов, он же «Кезя», тряся вскинутой рукой. Вулих кивнул ему, и «Кезя» уверенно выпалил:

– Если сумма двух функций дифференцируема, то дифференцируемы они обе!

– Обоснуйте, – спокойно велел препод.

– Если одно из слагаемых дифференцируемо, то и другое тоже, как разность дифференцируемых функций. А если одно не дифференцируемо, то… – пару секунд «Кезя» помедлил, и продолжил, опровергая первоначальное утверждение: – То, вычитая его из суммы, мы получим второе не дифференцируемое слагаемое!

Борис Захарович мягко улыбнулся. Помешкав чуть, он отложил мелок и глянул на часы.

– Все свободны.

И почти тут же по коридору гулко поплыл звонок. Три часа дня, последняя пара[1]! 88-ю аудиторию мигом наполнил радостный гвалт, как будто докатилось эхо не столь уж давних школьных будней.

В принципе, «вольному слушателю» – воля; я мог бы и не возвращаться в универ после сытного обеда. Просто не хотелось пропускать лекцию профессора Вулиха, ведь он в матане – истинный гуру.

Вроде бы, странное желание для «победителя невозможного», но это лишь на первый взгляд. За минувший год мышление мое менялось дважды, пока не удалось выйти на уровень хороших преподавателей хорошего матфака. Но вот мои математические познания смахивают на швейцарский сыр, типа «Эмменталя» – с большими-пребольшими дырками…

Некогда мне было следовать обычной, натоптанной тропой – я, как тот альпинист из песни Владимира Семёныча, постоянно выбирал трудный путь, лишь бы побыстрее доказать Великую Теорему Ферма.

«Зато напрямик!» – мои губы сложились-таки в беглую усмешку.

– Андрюх! – через парту перевесился Лёня Мальво, загодя строя брови в жалостливом стиле Пьеро. – Займи рубль, а? Ей-богу, отдам! Маманька обещала четвертную выслать. Ну и я, как только, так сразу… Аллах свидетель!

– Не кощунствуй, сын мой, – ответствовал я, сурово окая, и сунул страждущему тусклую «юбилейную» монету с профилем Ильича.

– Благодарствуем! – расплылся одногруппник.

Бросив в сумку конспект, я спустился с высот мысли и духа в вестибюльную юдоль – и улыбнулся, приметив светленькую, кудрявую Лену Штерн за широкими входными дверями. Эротично зажав портфель между ног, девушка пристраивала исписанный листочек, сложенный вчетверо.

Милый факультетский обычай – оставлять друг другу записки в щелях застеклённых створок. Правда, лет десять назад в вестибюле повесили настенный шкафчик – солидную алфавитную почту, но, всё равно, совать послание в щёлку куда романтичней.

«Хм… Может… А вдруг?» – промелькнули в голове обрывки мыслей.

Замешкавшись, я неуверенно пошарил в ячейке на букву «С», и вытащил-таки письмо-треугольник. «А. Соколову» – было выведено красивым Ясиным почерком. Шариковая ручка отписала коротко, но ёмко:

«Дюш, мама меня просила отдать в ремонт кофейный столик. Я нашла краснодеревщика, он всё сделал и даже сам привез на матмех. Поможешь дотащить до дому?

Яся»

– Дюш! – послышался высокий, звонкий девичий голос, словно озвучивавший записку. – Получил?

Мгновенно смять письмо за спиной… Незаметно сунуть бумажку в карман пиджака…

– Конечно! – кинул я улыбку подбегавшей Ясмине. – А где… этот… «чиппендейл»?

– Ой, да какой там «чиппендейл»! – жизнерадостно отмахнулась девушка, тут же вздёргивая носик, чтоб поважничать: – Но тоже, знаешь, не что попало – стиль «Жакоб»! Гамбсовский столик.

– Как те двенадцать стульчиков? – подмигнул я.

– Точно! – хихикнула Яся. – Пошли, я его в гардеробе оставила.

– Ай-яй-яй… – поцокал я языком, изображая укоризну. – Какое легкомыслие! Сопрут же.

– Ты что?! – легко рассмеялась Ясмина. – Это же матмех!

– Ага… Знаем мы их, – забрюзжал я. – Вон, как на тебя зыркают! Всё стройные ножки измеряют, м-математики… – и похвалился, блаженно жмурясь вслед приятному воспоминанию: – А я знаю, какая у них длина – от ушек, плюс-минус бесконечность!

Девушка вдруг замерла, и меня кольнула тревога – не наболтал ли чего лишнего? А Яся прижалась легонько и чмокнула меня в уголок губ, выдыхая:

– Ты такой… такой хороший… – она зарделась, и договорила звонче: – И хорошенький! Хи-хи…

Резко развернувшись, но не гася румянец, Яся ссыпалась по ступеням в студенческий гардероб, а я последовал за нею, смутно улыбаясь – витали всякие предвестия и знамения…

– Вот! – с усилием выговорила одноклассница, а ныне сокурсница, приподнимая небольшой столик, обернутый грубой коричневой бумагой. Одни вычурные резные коленца торчали наружу, сверкая латунными колесиками.

Красное дерево… Бронзовые накладки… XVIII век, однако!

Я осторожно подхватил изделие Генриха Гамбса под мышку.

– Тяжело? – обеспокоилась девушка, заглядывая мне в зрачки.

– Справлюсь, – улыбнулся я. – Пошли.

– Ну, давай, я тогда хоть сумку твою понесу!

– А вот фиг тебе! Сам как-нибудь. – Я искоса мазнул по Ясе взглядом. – Ну, зрение мое ты услаждаешь… Давай, еще слух поуслаждай!

Подружка сверкнула зубками, с удовольствием повинуясь.

– Да ты представляешь… – заговорила она оживленно. – Я всегда думала, что самая старая вещь у нас дома – это дореволюционная швейная машинка. «Зингер»! Знаешь, на такой литой узорной станине. А ту-ут… Мама, когда мы ещё из коммуналки выезжали, вообще хотела этот столик выкинуть – старый очень, исчёрканный весь, потертый, облезлый какой-то… А вот мне его жалко стало. «Мама, – говорю, – ты что?! Да столику чуть ли не двести лет! За ним, может, Пушкин чаи гонял, а мы его на свалку?!» Отстояла, в общем. А потом мы как-то