Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Да, кровь еще играла у тебя на щеках, когда ты разговаривал с Кузей или с Томой, но это же вегетативка, на нее не повлияешь. Так ведь раньше ты вообще бы рта не раскрыл перед красоткой, вроде Наташки! Дулся бы, краснел, как сеньор Помидор! Согласись! А тут… И, кстати, Кузя тогда тоже заметила эту перемену в тебе. А твой взгляд! – она всплеснула руками, возводя очи горе́. – Господи! Да у меня мурашки по всему телу сыпали, когда я смотрела в твои глаза – спокойные, умные… Даже так – мудрые! А иногда печальные. Глаза не мальчика. А твоя речь? Я же знаю, как парни матерились на переменках, на физре или на уроках труда! А ты перестал. Моментом! И твой язык стал богаче, и сама манера изложения поменялась… А тот мой день рождения помнишь? Последний на Лермонтовском? Мы танцевали под Джо Дассена, а я про Томку с Зорькой глупости болтала… Помню, задумалась тогда вслух, как бы Свете объяснить, слова подобрать, настроение для слов… А ты вдруг: «Ой, Ясь, не надо! Врагом станешь… У вас сейчас тяжёлый возраст: уже готовы любить, но ещё не готовы прощать». У вас, главное! Так и сказал! Как будто сам себя из нашего возраста вынул – и глядишь на нас со стороны! Я тогда поразилась просто. Как ты быстро повзрослел, говорю. Моментом! Помнишь? А ты сразу язык прикусил – понял, что лишнее сболтнул… Только ты не думай, будто я сразу всё это ухватила – и давай анализировать! Просто факт за фактом копились в голове и… Пришлось соображать, во что же они складываются, эти факты. Вот, например, я тогда начала частенько слышать от тебя всякие фразочки из фильмов и книг. «Это я удачно зашел!» или «Короче, Склифосовский!» Раньше такого за тобой не замечалось, вплоть до того самого мартовского дня. Всё, всё стало по-другому! Куда делась твоя разболтанность, трусоватость, необязательность? Ты вдруг окружил Тому трогательной заботой и вниманием! А потом… – она чуть повернула голову, глядя в окно и покусывая губку. – А потом, вообще, какая-то мистика началась. Вдруг, из ничего, из ниоткуда в тебе развился математический дар… – завидев мое движение, Яся мягко сказала: – Дюша, я не спорю совершенно, да и видела прекрасно, сколько труда ты затратил на теорему Ферма. Но ведь еще два года назад ты списывал у меня «домашку» по алгебре! Редко, да, но бывало. Так откуда что взялось? А ведь теорема Ферма – это очень высокий уровень! Вот, – она вытянула руку, указывая на столик, – в тот год, когда мастер его собрал, тебе достаточно было изучить двадцать математических трудов… от силы тридцать, чтобы пробиться на самый верх, где царил Эйлер, Бернулли, Лагранж! Но теперь-то таких книг – сотни. И когда бы ты успел хотя бы прочесть их? Я уж не говорю – вникнуть! А твое хобби, кройка и шитье? Дюша! У хорошего портного опыт копится не годами даже, а десятилетиями! Ты же шил идеально, едва взявшись за это, не такое уж и простое ремесло! – Девушка смолкла и глянула на меня исподлобья, теплея щеками. – Знаешь… – молвила она смущенно. – Однажды я сильно испугалась. Стою вон там, у книжного шкафа, листаю бездумно «Фауста» Гёте – и тут меня словно хоро-ошей «цыганской» иглой поддело. А вдруг, думаю, и правда?! – она усмехнулась кривовато, отводя глаза. – Ты не думай ничего такого… И святой водой я не запасалась. Просто… Просто нашла доказательства другой своей гипотезы, куда более материалистической, подобающей комсомолке и студентке матмеха. Я выписываю журнал «Знание-сила»… – Яся замерла, и тряхнула головой. – Н-нет, пожалуй. Сначала напомню тебе об одном позапрошлогоднем вечере. Нас было трое – ты, я и Тома Афанасьева. Стоим мы у кинотеатра «Аврора», и ждем начало сеанса. Мне было неприятно числиться третьей лишней, но Томка настояла, и я пошла с нею. Тогда шел фильм с Сенчиной – «Вооружен и очень опасен». Помнишь? Мы топчемся у входа, а ты бубнишь: «Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали…»

Меня прошило той самой иглой.

– Ах, вон оно что… – глухо выдавил я, ёжась. – И ты получила девятый номер журнала…

– Да! – горячо выдохнула Яся. Взволновавшись, она привстала на коленки. – Да! А там новую повесть Стругацких начали печатать – «Жук в муравейнике» – и на первой же странице эпиграф, тот самый «стишок маленького мальчика»! «Стояли звери около двери…» Журнал только-только вышел, и никто, никто не мог декламировать его в позапрошлом году! Да разве только это? Я просто привела самый свежий пример, буквально вчерашний! А ведь были и другие. Помнишь, мы еще в восьмом учились… Последняя четверть и… В апреле, нет, в мае! Тебе тогда нравилось к Валдису цепляться – ты с этаким прищуром, будто целишься, называл его «коко́». А как только сдашь контрольную по алгебре, ухмыльнёшься и бросишь небрежно: «Кофе, рюмку ликёра, сигару!» Раза три так было, но прошло полтора года, пока я сама не увидела тот фильм с Бельмондо, и не поняла, за кем ты повторял.

– «Чтобы найти ответы, – процитировал я, криво усмехаясь, – нужно задавать правильные вопросы».

– Точно! – возбуждённо воскликнула Ясмина. – Это из того же фильма… Вспомнила! «Частный детектив»!

– Хороший фильм, – вздохнул я, откидывая голову на спинку дивана. – А музыка просто завораживает… Такая… щемящая, атмосферная…

– Кстати, о музыке, – блеснула глазами Яся. – В позапрошлом году, на даче у Афанасьевых… Помнишь? Мы тогда на троих сообразили, хи-хи… Наливка из чернослива «Спотыкач»! После второй ты «захорошел» и напевал: «Москау, Москау, вирф ди глэзер ан ди ван, Русланд ист ан шёнес ланд…» Мне та-ак понравилось! Главное, мелодия такая классная! Я тогда хотела спросить, откуда композиция, но забыла. А этим летом, где-то в августе, услышала снова, по «радио Люксембург»… «Москау» совсем недавно сочинили – немецкая группа «Чингиз-хан». Но вот в том году петь её было некому. Кроме тебя. Дюш… Ты из будущего?

Я долго молчал.

Понимал прекрасно, что Яся меня вычислила. Собрала паззл. И отпираться было бесполезно. Сказав «нет», я лишь утрачу и доверие Ясино, и уважение.

А выкручиваться, изворачиваться… Не хочу. Противно.

Самое же главное чувство, то, что сейчас рвалось из глубин моего «Я», звалось облегчением. С каждой секундой становясь сильнее и сильнее, росло во мне страстное желание открыться, перестать всё носить в себе. И я разлепил губы, выталкивая:

– Да.

Девушка восторженно запищала и резво метнулась ко мне на колени. Полы ее халатика разошлись, оголяя высокие, упруго вздрагивавшие груди, но Яся как