Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Она с ходу притиснула меня, покрывая поцелуями мои щеки, губы, шею, шепча: «Люблю… Люблю…», а я бесстыдно лез под халатик, мял девичьи ягодицы, тугие, как мячики, гладил стройные бёдра, и словно вчуже поражался силе нашего обоюдного желания. Раскрылась моя тайна – и мы сами раскрылись, самозабвенно и безоглядно.

Ясин халатик… Моя одежда… Всё небрежно отлетало и падало на ковер. Мы даже диван-кровать не стали раскладывать. Зачем? Нам вполне хватало места, если лежать в обнимку. А как иначе-то?

Неумелая, но искренняя, Яся отдавалась вся, плотью и душой, с блаженным неистовством гурии, тискаясь так, как будто притиралась ко мне каждым изгибом, выпуклостью, щёлочкой.

Всю свою кипучую, годами сдерживаемую нежность она дарила мне – без стыда, без счёту, без краю.

Последний сладкий стон, последний вскрик – девушка подо мной вытянулась стрункой, запрокидывая голову и размыкая губы, будто для глотка воздуху – и я поцеловал ее шею, ртом накрывая пульсирующую жилку.

– Дюша… – прошелестел голос, истончаясь. – Люблю тебя…

Мой поцелуй пришелся на слово «люблю», слетевшее с сухих девичьих губок – я будто слизнул нежный шепот.

Амурный жар более не горячил. Мы лежали, прижавшись грудью к груди, и наши сердца взволнованно перестукивались.

Я не жалел о том, что «сдался на милость победительницы». Будь у меня шанс «отмотать» жизнь на час назад, я бы точно так же поддался искушению. А если бы устоял, то потом всю свою жизнь жалел бы о «триумфе воли». Ясмина…

Моя ладонь скользнула по гладкому изгибу бедра в западину талии. Девичий ротик тут же растянулся в дремотной улыбке, а веки дрогнули, распахивая глаза, полные радостного ожидания.

– Я такая счастливая! – выдохнула Яся. Поёрзав, она уткнулась лицом мне в шею и спросила невнятно: – А какой там был год?

Я сразу понял её посыл.

– Две тысячи тринадцатый.

– Двадцать первый век?! – ахнула девушка, кругля глаза. – Ого… Так тебе сколько тогда… Пятьдесят?!

– Пятьдесят два, – неохотно поправил я. – Как Кисе Воробьянинову…

– Вот почему у тебя взгляд такой… – вытолкнула Яся дрожащим шепотом. – Недаром же говорят, что глаза – это зеркало души! Но… как? Рассказывай, рассказывай! – затеребила она меня. – Ой, нет, подожди, тебе же так неудобно – ложись на спину!

– А ты?

– Ложись, ложись! – хихикнула девушка.

Я лёг, довольно покряхтывая, а она гибко присела в позе амазонки, зажимая бёдрами мои бока. Меня сразу потянуло огладить ладонями Ясины груди, тугие и налитые… Сдержался с великим трудом. Опустил руки на ладные коленки, но мой взгляд, даже если я засматривался на серые глазки, упорно соскальзывал к влекущему четвертому размеру – на белой атласной коже чётко выделялись ареолы и набухшие соски. Они были не розовыми, как у Оли или Кузи, а тёмными, цвета молочного шоколада. Особая примета девичьей страстности – повышенный гормональный фон усилил пигментацию…

– Знаешь, я сейчас подумал, что, пожалуй, верны обе твои гипотезы… – мой голос дрогнул. – А не порадела ли за меня «часть силы той, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? Нет, я не расписывался кровью, продав душу дьяволу, всё происходило очень буднично и скучно – выехал с Киевского вокзала до Шепетовки, а попутчик оказался нереализованной Сущностью… То ли богоидом, то ли, как он сам выразился, «тенью, которую отбрасывает в прошлое одно вероятное явление, частью которого может стать человечество». – Я замолчал, соображая. – А для того, чтобы Сущность перестала быть «явлением в процессе самосборки» и могла реализоваться, человечеству необходимо достичь высшей формы общества. Поэтому явление инициирует запуск альтернативных временных потоков, пытаясь достичь результата хотя бы в одном из них, этого будет достаточно. Необходимо и достаточно… Беда в том, что пока еще ни одно из человечеств, прописанных в тысячах пространств и миров мультиверсума, не дожило до определенной общественной формации. Люди, едва выйдя в космос, едва прикоснувшись к мощи ядра, гибнут в атомных или биологических войнах, мрут, вырождаясь в генетических экспериментах…

– Ужасно… – вымолвила Яся. – Бедная Сущность…

– Да уж… Я не знаю толком, почему она выбрала именно меня, почему именно мне предложила поработать в одном из временных потоков. Сама она почти ничего не может, разве что задействовать очередное ответвление, да еще шунтировать информацию против градиента времени. Перенос личностной матрицы в прошлое – это тоже информационное шунтирование… И Сущность как бы делегировала мне управление этим шунтом! Я могу отсюда, из прошлого, обращаться ко всем знаниям, пониманиям и навыкам, существовавшим в будущем на момент моего ухода, подтягивать их и усваивать. Называется – брейнсёрфинг…

Я выложил всё. О письмах Андропову, о том, как метался между КГБ и ЦРУ, и как вдруг подключился «Моссад»; о том, до чего ж трудно и больно было постигать чужие математические открытия…

А вот о мрачных страничках моего не святого жития я умолчал – даже о ликвидации Чикатило девушке лучше не знать. Мне не в чем было каяться, нечего было стыдиться, просто женское разумение иначе рисует и образ врага, и образ смерти.

Откровение далось нелегко, я выдохся, но меня грело чувство приятной опустошенности – и крепнущее сознание: «Ты больше не один!»

– Твоя цель – коммунизм? – тихо спросила Яся, ласково, кончиками пальцев, оглаживая мое лицо.

– Мне хотя бы социализм спасти, – ответил я ворчливо. – Ну, и весь мир заодно.

Девушка замедленным жестом отвела прядь волос, щекотавших ей щёку, и сказала, раздельно и чётко:

– Я буду с тобой. Всегда! Не предам и не сдам, ни за что на свете. Не потому, что люблю тебя… Вернее, не только поэтому. Просто твое дело – правое, и я очень, очень хочу, чтобы победа была за тобой… За нами!

Она выгнула спину, отчего груди очертились идеальными параболоидами. Естественно, я не стерпел, и дал волю рукам…

– А чай? – спросила девушка слабым голосом, подаваясь послушно назад, ощупью укладываясь навзничь. – Будем?..

– Будем, – ответил я, умащиваясь между Ясиных коленок. – Позже.

Глава 2

Понедельник, 24 сентября. День

Ленинград, Университетская набережная

Последней парой шла высшая алгебра. Её нам читал сам декан, и читал энергично, с напором и жаром. Знаменитые усы Зенона Ивановича[2], похожие на колючую щётку, воинственно топорщились в особо важные моменты, а после лекции он запаренно топтался, весь в мелу, и даже обширная лысина была перепачкана белым.

…И вот ещё одна страничка в конспекте заполнилась усушенной, строгой, концентрированной учёностью, нараставшей, как годовые кольца на дереве. Впрочем, главное крылось не в объёме, а в системе.

Система – вот, чего