Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

в шахматы играли с одним… Марков его зовут, он в Политехе работает – ассистентом у профессора. Кандидат технических наук, только хобби у него – мебель старинную реставрировать. Я ему про столик Гамбса рассказала, а он мне и говорит: «Тащи!» Ну, я и притащила… – Тотчас же, следуя немудрёной девчоночьей логике, Ясмина перескочила с темы на тему: – Ой, а я вчера с Лирой Алиевой пересеклась, тоже с нашего курса…

– С Лерой? – уточнил я правописание.

– Не-ет! Ее Лира зовут. Тёмненькая такая, сама из Баку, а тут она с кем-то из факультетского бюро познакомилась. Любовь у них там, по комсомольской линии, или что… Ну, неважно! Главное, Лира уточнила, когда нам «на картошку»!

– И когда? – навострил я уши.

– А никогда! – с торжеством воскликнула Яся. – Представляешь? Нас должны были отправить еще три недели назад, в совхоз «Новый мир» – это где-то под Оредежем. Дотуда на электричке, потом на автобусе, а от остановки еще пять километров топать! Нормально?

– Зато природа какая! – ухмыльнулся я. – Лепота! И тишина…

– Нет уж! – фыркнула спутница, добросовестно услаждая слух. – Обойдусь как-нибудь. Лира говорит: «Спасибо партии родной!» По всей области колхозники сами убирают картошку! А потом не сдавать ее будут, а продавать. Оптом и в розницу.

– Ну, вряд ли все кинулись в поля… – рассудил я.

– Не все, – согласилась подруга. – Одна половина крестьянствует, а другая семки лузгает – и ждёт. Выжидает!

– Ну, тоже стратегия…

Долго ли, коротко ли, а показалась станция «Василеостровская».

– Доедем до «Купчино», а там рядом совсем! – щебетала Ясмина, подлащиваясь.

– Дорога легче, когда есть добрая попутчица, – перефразировал я Чёрного Абдуллу, и мы спустились в метро.

Тот же день, позже

Ленинград, улица Будапештская

Панельная девятиэтажка – не бог весть какие хоромы, только вот оценить по-настоящему скромную «двушку» мог лишь тот, кто полжизни провёл в коммуналке с общей кухней, и с санузлом, где на гвоздиках висят персональные сидушки.

Мы покинули кабинку лифта, тесную, как телефонная будка, и Яся быстренько отворила дверь, впуская меня в мамину – отдельную! – квартиру, в слезах намоленную и взлелеянную в мечтаньях.

– Заходи! – вызвенел девичий голос. – Сейчас я тебя кормить буду.

– А что у нас в меню? – пропыхтел я, занося антиквариат.

– Лагман! – донеслось откуда-то из двухкомнатных недр. – С баранинкой, с домашней лапшой… С овощами…

– О-о-о!

– Я даже зелёной редьки достала на Сенном, а без неё и лагман – не лагман… Сейчас я, подогрею только!

Яся выбежала, шлепая тапками и запахивая короткий халатик, просияла мимоходом и устремилась на кухню. Я тоже переобулся, а пиджак аккуратно повесил на плечики.

– А тёть Дина где? На работе еще?

– Не-е, у мамы отпуск! Она к сестре уехала, в Ульяновск.

– А-а…

На кухне бравурно забрякали тарелки, зашипела вода из крана.

– Дюш! Неси столик в комнату, мы лучше его накроем. А то на кухне слишком обычно… Как в понедельник утром!

– Понял, Ясь. Бу-сде!

Плотная крафтовая бумага не шуршала даже, а тихонечко погромыхивала, как лист жести. Я снял ее и поставил в угол – стоит колом, как джинсы.

Обошел столик, разглядывая, и уважительно хмыкнул. Маркова этого, хоть и не видел ни разу, я заранее терпеть не мог, но руки у кандидата росли, откуда нужно – изделие Гамбса блестело и переливалось, не пряча благородный цвет дерева под слоями морилки и лака, а сверкающие бронзовые розетки мигом будили почтение, отсылая память к екатерининским временам.

Полюбовавшись резьбой, проведя ладонью по гладкой столешнице, я застелил ее парой холщовых салфеток.

– Лагман теплый уже! – было слышно, как Яся захлопывает дверцу духовки. – Подавать? Или пусть еще греется?

– Тащи!

Минуту спустя девушка торжественно внесла расписную глиняную миску с парившим яством. Уловив исходящий от него дух, я издал голодный нутряной стон, плавно переходивший в хищное урчание.

– Подожди, не зверей! – прыснула девушка. – Дай, хоть тарелки принесу!

Сбегав на кухню, она вернулась, парой движений сервировала столик, и плюхнулась рядом со мной на диван.

– М-м-м… – промычал я, набив рот вкуснятиной, и завел глаза в потолок.

– Не притворяйся! – Яся смущенно пихнула меня локотком в бок.

– Да правда, вкушно!

Я нисколько не кривил душой. Паста аль денте с креветками под соусом болоньезе – вещь отменная, кто спорит, но и на Востоке знают толк в макаронных изделиях!

Мы насыщались, и в тишине лишь вилки звякали о фаянс, да с кухни доносилось размеренное качание маятника – грузики в форме шишек оттягивали время, близя кукушкино соло.

– Я еще пирог яблочный испекла, – лукаво улыбнулась девушка, доев свою кукольную порцию. – Оставь место в животике!

– Да, ты права, – вздохнул я, и решительно откатил столик. – Пирог – это святое.

Забравшись с ногами на диван, Яся уютно устроилась в уголку, и обратила ко мне неожиданно строгий, пристальный взгляд.

– Если честно, – сказала она вполголоса, облокачиваясь на мягкую спинку, – я вполне могла бы попросить Маркова, чтобы он привез столик не на факультет, а ко мне домой. Просто… – она нервно отмахнула челку. – Понимаешь, я хотела с тобой поговорить, но только чтобы не на ходу, а серьезно, тет-а-тет…

Губы у меня растянулись улыбчиво и простодушно.

– Я весь внимание.

– Кто ты, Дюш?

Моя улыбка утончилась, выдавая растерянность, а внутри словно морозцем обдало.

«Знамений ждал, да? Предвестий? – суматошные мысли носились в голове, срываясь в лёгкую панику. – Дождался?!»

– М-м… Не совсем понимаю… – медленно проговорил я, подпуская в голос иронию. – Ну-у… Вообще-то, меня зовут Андрей Владимирович Соколов, хотя можно и по-простому, без отчества. Мы, если помнишь, учились в одном классе…

– Помню, – Яся суетливо заправила за ухо некстати выбившийся локон. – Отлично помню. Восьмой класс… Конец третьей четверти… Перед самыми весенними каникулами. По-моему, это было пятнадцатого или шестнадцатого марта… Да, пятнадцатого, во вторник. Ты дурачился на перемене, задирался к Валдису… Ну, всё, как всегда! И на Тому вообще внимания не обращал… Потом тебя три дня не было, а в субботу в школу пришел… тот же Дюша, вроде бы, только это был уже не совсем ты, а как будто кто-то другой. Совершенно иные повадки! Исчезла порывистость, детская непоседливость, что, согласись, задерживается в мальчиках чуть ли не до самого выпуска. Ты больше не рвался из класса на большой перемене, не бежал в столовую с дикими индейскими воплями, как Пашка. Да у тебя даже походка изменилась, причем, резко – ты стал шагать спокойно и уверенно, по-взрослому, по-мужски! Понимаешь? За одну ночь вся твоя подростковая нескладность вдруг исчезла, вот так вот – раз! – и нету! Это было особенно заметно в общении с девчонками.