Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

мне не хватало! Мой мозг напоминал неприбранную холостяцкую квартиру, где вещи вразброс, книги стопками на полу, а стул заняла сковородка с пригоревшей яичницей. Теперь же профессора, словно мобильная клининговая бригада, наводили порядок в хитроумных извилинах, расставляя всё по местам, по полочкам и вешалкам.

Учёба давала мне драгоценный навык обращения со знаниями и, перво-наперво, их применения в жизни, на практике, чтобы решать любые задачи, даже те, что признаны нерешаемыми.

Благодаря брейнсёрфингу, у меня в голове сложилось что-то вроде верхнеуровневого понимания почти всей математики, но – крупными узлами, схематически.

А вот моя учёба как раз осуществляла детализацию – словно линза, приближая те самые узлы, и они начинали представать уже как россыпь мелких узелочков. Начиная танцевать от них, можно было браться за более частные задачи и проблемы.

Так и заполнялись лакуны в моих познаниях, те самые «большие-пребольшие дырки». А пробелов и пустот хватало.

Ведь вся моя траектория изучения математики, будучи скоростной и преимущественно – высшей степени, вилась пунктирной линией, проходя по вершинам, основным базовым массивам – и оставляя множество непроработанных деталей в глубоких тенях, в нижележащих складках; тех деталей, что не столь уж и нужны на топ-уровне понимания, но они обретали чрезвычайную важность, когда ищешь конкретные решения в той или иной области.

И, чем дольше я занимался, тем большее удовольствие и спокойствие ложились на душу. В первые дни матмех чудился мне продолжением школы. «Исходящая» пара – и домой! И уроки делать не надо! А на факультете – тишина до утренней зари…

Но я быстро разобрался в здешних смыслах. Матмех и впрямь затихал после трёх, но ненадолго. Часов с четырёх начиналась бурная вечерняя жизнь – открывались научные кружки, спецкурсы и семинары, читались лекции, выпускались стенгазеты… Да какие! Куда там школьным «дацзыбао»!

Именно сегодня, на ночь глядя, готовился номер «Матмеха за неделю», а завтра с утра он займёт полстены в вестибюле – склейка из трёх-четырёх листов ватмана. Но это что… К ноябрьским вывесят стенгазету «Математик» из десяти листов!

В общем, я «попал» на истинный матмех. Не на тот, что в будущем реально пустеет после трёх – и цепенеет, а на живой, нынешний, настоящий, где преподы учат с утра до ночи, а школяры внимают, постигая «тайны страны Аль-Джебры».

Я и сам записался на полугодовые спецкурсы к Рохлину – Владимир Абрамович читал топологию с восьми до десяти вечера.

Самое восхитительное заключалось в том, что никаких «указивок» по курсам не спускалось с министерских высот. Преподаватели сами вели занятия – из любви к искусству.

А сегодня мне и вовсе повезло – урвал в факультетской библиотеке «Введение в математическую логику»! Пожилая библиотекарша в седых кудряшках выдала мне потрёпанный, зачитанный сборник, пока я озирался, гордясь добычей.

На старинном абонементе, почти не тронутом бурями XX века, застоялась тишина, зато стены хранили обличье времён Бестужевских курсов и самый дух той эпохи. Вышел я на цыпочках.

Поднялся по внутренней лестнице на второй этаж, где располагались учебные классы, преподавательская и кафедра астрономии, и лишь отсюда спустился в вестибюль – да, поход в библиотеку сам по себе выглядел топологической задачкой!

Стройную фигурку Томы я высмотрел ещё со ступеней. Джинсовое платье в стиле милитари, пошитое мной в порыве вдохновения, очень ей шло, сочетая строгость кроя с изяществом силуэта. Фрейлейн Гессау-Эберляйн, держа плащик на сгибе локтя, разглядывала стенгазету «Плюс-минус бесконечность», куда писали местные стихотворцы, а я заглядывался на Тому. Мне, если честно, было совестно за вечер пятницы. И за утро субботы…

Я досадливо скривился, чувствуя, что опять загнал себя в угол – в угол любовного треугольника – и понимая, что иначе не мог. И не хотел. Да и не должен был…

Только мне от этого не легче. Задача трёх тел не просто сложна, она не разрешима из-за фактора хаоса.

«Но это в математике, – притекли успокоительные мысли, – а вот в жизни решение обязательно найдётся!»

– Томочка, привет! – бодро сказал я.

Девушка резко обернулась, колыхнув тяжёлой волной волос, и расплылась в улыбке ослепительной радости.

– Привет, Андрюша! – Тому живо потянуло ко мне, но она тут же смущенно замерла. Быстро оглядевшись, прижалась-таки на секундочку, чмокнула в уголок губ, и зарделась, нежно розовея. – Я так соскучилась…

– И я, – честно вздохнулось мне. – Ой, подожди, куртку забыл! Я быстро!

Ссыпавшись по ступенькам в раздевалку – мелькнуло воспоминание о школьном гардеробе – я мигом вернулся, тщетно пытаясь одной рукой накинуть кожанку.

Тома улыбнулась и протянула руку.

– Давай, сумку подержу.

– Ага…

– Смотри, что тут пишут. Почти как у Пушкина! Хи-хи…

Одёргивая рукава, я подошёл к газете.

– Вот! – тонкий Томин палец ткнулся в строчки, выведенные каллиграфическим почерком. – Это мне больше всего понравилось.

– Да тут целая поэма… – хмыкнул я, вчитываясь в вирши.

Сам Фихтенгольц в былые лета

Сюда охотно приходил.

Заслуженный профессор этот

Обузы в том не находил.

Пижонистый, но беспристрастный,

Студентов суетился рой,

Логичны, чётки и прекрасны,

Решенья сыпались горой.

А в три часа матмех пустел.

Иной ворочался угрюмый,

Иной от счастья тихо пел,

А третий шёл домой и думал:

«Моденова освоив том[3],

В два счёта получу диплом!»

– Да куда тому Пушкину! – фыркнул я насмешливо.

Тома засмеялась, набрасывая плащ. Затянула поясок, и взяла меня под руку – спешащие на волю студенты глазели на нас, а я, внешне храня покер-фейс, внутри стыдливо отворачивался от назойливой памяти.

На улице было свежо, вдоль набережной и вовсе задувало. Ветер с моря плескал холодными тёмно-зелёными волнами, нагоняя рябь – зеркало вод словно покрывалось сеточкой мелких трещинок, и отражение распадалось на пиксели, заплывало мутью.

– Тепло ль тебе, девица? – спросил я, сильнее прижимая Томин локоток. – Тепло ль тебе, красная?

– Тепло, батюшка! – хихикнула «Мелкая».

– А чего ж тогда ёжишься?

– Боюсь, – вздохнула красна девица.

– То-омочка! Тому-усечка! – заговорил я экспрессивно. – Ты же не поступаешь сегодня! Просто встретимся с человеком, поговорим… Пусть скажет, как тебе лучше готовиться – где поднажать, а где и так хорошо.

– Нигде… – вымолвила Тома, впадая в унылость.

– Разговорчики! – сурово оборвал я пораженческий настрой. – Шагом… марш! Левой! Левой!

Пихаясь и хихикая, мы промаршировали почти до самого Восточного факультета, пока мне в глаза не бросился знакомый «Жигуль» кричаще-алой расцветки. Буладбаатар Цырянович, невысокий и плотный, налитой здоровьем, крутился у машины, заботливо протирая зеркальца.

– Ничего не бойся, – мой голос отдавал суетливостью. – Шагдаров – доцент, специализируется на средневековой японской