Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

поэзии. Может подвести… к кому надо. Мало ли! Вдруг возникнут проблемы на экзаменах? Что же, год терять до следующего лета? – Сменив тон на задушевный, я прижал к сердцу пятерню. – Честное комсомольское, верю в тебя больше, чем в самого себя! Вот правда. Поступишь и так, но подстраховаться будет нелишне. Или, там, нюансы какие узнать… – Набрав в грудь воздуху побольше, я громко поздоровался: – Коннити-ва, Буладбаатар Цырянович!

Широкое, круглое лицо Шагдарова расплылось в улыбке узнавания.

– Коннити-ва, Андорэи-кун! – радостно вскричал он, скашивая хитрющие чёрные глаза на девушку. – Коннити-ва, Томо-тян! Садитесь, молодые люди, а то зябко как-то. Тома, вы – на переднее.

Понятливо улыбнувшись, девушка клацнула дверцей и гибко скользнула, куда сказано. Шагдаров, кряхтя, устроился за рулём – машина качнулась, а я юркнул на заднее сиденье. Ох, и тесно в обрусевшем «ФИАТе»…

Мотор завёлся с пол-оборота, заурчал тихонько, нагоняя тепло, и водитель развернулся к Томе.

– Дрожите? – спросил он сочувственно. – Правильно, я тот ещё людовед и душелюб… Ответьте сначала, почему – Япония? Почему не Китай, не Индия, не арабские страны? Восток большой…

Фрейлейн Гессау-Эберляйн думала недолго.

– Наверное, потому, что у моей мамы были японские корни, – тихо сказала она. – Её отца… моего деда, звали Токаши, а дочери он дал имя Дзюнко. Ну, здесь, в Союзе, его живо переиначили… М-м…

– И стала Дзюнко Зинкой, – кивнул Шагдаров. – Понятно. А мама твоя… – я поймал в зеркальце его взгляд, и прижал палец к губам. Поняв, доцент смущённо затянул: – Ага… Ну… Зов крови – это уже достаточная причина!

– Не только, – мотнула Тома головой. – Мне ещё очень нравится отношение японцев к прекрасному. Любоваться цветением сакуры весной или красными листьями клёна осенью – это очень… моё, что ли. И ещё мне по душе житейская простота. Япония, по сравнению с Китаем, вообще, как бы антимир! Если китайцы всё максимально усложняют, прячут содержание за внешней формой, за вычурностью, то японцы, наоборот, опрощают изыски, выявляя суть. Во всём! И в искусстве, и в поэзии, и даже в кулинарии. Знаете, я как-то читала Хемингуэя, и подумала, что он пишет очень… по-японски. Оставляет всё недосказанным, пряча истинный смысл в том, что лишь подразумевается. Никаких лишних слов, а постоянные рваные фразы будто нарочно подчеркивают – в мире нет целостности! – Она смутилась и забормотала, опуская ресницы: – Как-то вот так. Сошлись Запад и Восток – я и хокку люблю, и рассказы «старика Хэма»…

– А что вам больше всего нравится из хокку? – просветлел Шагдаров.

– Ну-у… – задумалась Тома. – Ну, вот это, например.

И поля, и горы –

Снег тихонько всё украл…

Сразу стало пусто.

– Найто Дзёсо, ученик самого Басё, – со вкусом сказал доцент, щурясь от удовольствия. – А я ещё вот это люблю у него:

Снега холодней,

Серебрит мои седины

Зимняя луна…

– Рано вам печалиться, Буладбаатар Цырянович, – мягко вмешался я. – А седые волоски в вашей густой и пышной шевелюре можно по пальцам одной руки пересчитать!

– Хех! – осклабился ценитель японской поэзии, и обронил, не пряча наивной гордости: – Что есть, то есть! А ближе к ноябрьским буду отмечать «кожаную» свадьбу. Да-а!

– Поздравляю! – оживился я. – И как ваша единственная?

Шагдаров до того расплылся, что узкие глаза его смежились и вовсе в щёлочки.

– А у меня теперь две единственных и неповторимых! – радостно закудахтал он. – Весной Кончита родила девочку. Марселе полгодика уже!

– Ой, хорошо-то как! – воскликнула Тома, и страшно заинтересовалась: – А ваша жена, она кто? Испанка?

– Кубинка! – Буладбаатар Цырянович замаслился в ласковой улыбке, и молвил с выражением: – Мария де ла Консепсьон Гуттиэре Ревуэльта-Шагдарова! Следующим летом хотим слетать в Гавану, но… Не знаю. Посмотрим ещё. Слу-ушайте… – завертел он головой, переводя взгляд с меня на Тому, и обратно. – А чего мы в машине теснимся? Давайте посидим где-нибудь! Поедим… А то я толком и не обедал сегодня!

– Упущение, – я покачал головой в нарочитой серьёзности. – Может, в «Котлетную имени Пушкина»?

– А-а… – Водитель поскрёб за ухом, соображая. – Это… А! На углу Невского и Мойки?

– А почему «имени Пушкина»? – удивилась Тома, оборачиваясь ко мне.

– Ну, молва такая прошла, будто на том самом месте стояла кухмистерская, куда Пушкин захаживал. Там жарят просто потрясающие котлеты, большие такие, круглые…

– Поехали! – быстро сказал Шагдаров, трогаясь с места.

Фрейлейн Гессау-Эберляйн глянула в зеркальце, и я уловил отражение её смеющихся глаз.

Вечер того же дня

Ленинград, Измайловский проспект

Всё-таки одну потрясающую котлету, большую и круглую, пришлось умять. Шагдаров наставлял Тому, девушка строчила в блокнотике, а я насыщался.

Обычно «кухмистерскую» осаждает голодное студенчество из «Бонча»[4] напротив, но в пятом часу лишь трое-четверо таксистов составили нам компанию, погружаясь в парное тепло и сытые запахи общепита.

Вернувшись домой, я переживал, что ужин в меня не полезет – и кое-кто сильно обидится за нетронутые тефтели. Зря переживал. Всё съел, ещё и добавки попросил.

Тефтельная церемония…

Мама примостилась напротив, по давней привычке подложив ногу под себя, и пила чай с единственной конфетой, боясь растолстеть. Прихлёбывая, она чуть жмурила глаза – наслаждалась тихой домашней благодатью и роскошью общения.

– А папа где? – лениво поинтересовался я, ковыряя пятый по счёту «ёжик».

– Задерживается папа, – мать перехватила мой подозрительный взгляд, и насмешливо задрала брови: – Это не то, о чём ты думаешь! Всё у нас хорошо, Андрюшенька. А у тебя?

Я прямо глянул в её честные-пречестные глаза.

– Мам, ты учёбой интересуешься или…

– Или, – дан был твёрдый ответ. – С учёбой ты справишься, знаю, верю, но, видишь ли… Ну, что учёба? Ну, получишь ты диплом… устроишься на работу… А счастье? А душевный покой? Ох… – и она сварливо заключила: – Ну, должна же я знать, в чьи руки передам своего сынулю?!

– Ты меня, как котёнка пристраиваешь! – фыркнул я. В голове копились грустные мысли, но вот странность – настроение моё не падало в минус. Родной дом и мирная тишина обволакивали уютом. – Мам, а когда ты замуж выходила, ты папу любила?

– Конечно!

– А он тебя?

– И он меня, – уверенно сказала мама. – Я была счастлива, Дюш. Да я и сейчас… А почему ты спрашиваешь?

– Да понимаешь… – я запнулся, формулируя. – Меня любят, а вот я, похоже, никого не люблю по-настоящему. Думал, с Афанасьевой что-то получится, но там всё разладилось, и… И всё.

Родительница навалилась на стол, и заговорила вкрадчиво:

– Так-так-так… Если тебя любят, значит, девушка не одна, а их, как минимум, две…