Последний берег - Олег Плескач

Олег Плескач

Последний берег

Глава 1

— Клюет?

— Погоди, Макс! Каждые пять минут подбегаешь. Не отвлекай, — проворчал Кирилл, не отводя взгляда от поплавка.

Максим потянулся и отошел от друга. В прошлой жизни ему больно было смотреть на мучения только что пойманных, еще трепыхающихся рыбешек. А когда в первый раз подстрелил оленя, то и вовсе заплакал. Но десять зим на диком острове плакать отучили. А вот рисовать животных и природу он любил. Он всегда носил с собой толстую тетрадь, которая была для него и альбомом для набросков, и дневником.

Хотя рыбы в этой речке много, клева сегодня не было. Каждому жителю Посёлка чаще, чем раз в неделю, рыбачить запрещалось. Так решило общее собрание Посёлка — в целях сохранения местной фауны. Там, где сегодня расположились Максим, Кирилл и Влад, нога человека не ступала почти месяц, было тихо, чисто и пустынно. Им было приятно встретить десятое, юбилейное лето на острове именно здесь.

Кирилл же, в отличие от своего товарища, рыбалку любил — его рыбалка расслабляла, помогала на время отвлечься от проблем и подумать о своем. А еще он считал рыбалку занятием не только приятным, но и выгодным: можно утром сидеть на берегу, не тратя сил и жизнью не рискуя, но при этом считаться кормильцем в семье.

Друзья сидели на покатом берегу узкой речки. Вокруг — лишь холодная замшелая степь. Хмурые бежевые облака ползли по небу, будто сами устали от этого угрюмого пейзажа и стремились туда, где теплее и красивее. Но остались ли места красивее и теплее, никто не знал — выбраться с острова ведь нельзя. Все давно это поняли. По реке бежала рябь. Пахло тиной и сырой землей.

— А я никогда рыбалку не любил, — признался Максим будто в первый раз, — Мне рыбу жалко. Как-то раз меня в детстве дядя взял с собой. В тот день он поймал сразу двух щук и попросил его сфоткать. Но я их вытащил и обратно в воду бросил. Хотя они уже все равно при смерти были. Дядя обиделся, конечно, но ругать не стал. «Ты, — говорит, — рыбу есть любишь? Значит, должен уметь ее ловить! Мясо есть любишь? Значит, должен уметь теленка забить. Яблоки тебе нравятся? А ведь ты их тоже убиваешь, когда срываешь с ветки».

Но рыбачить приходилось и Максиму — платить за жильё ведь надо. Триста грамм зубатки в месяц — умеренная плата за «однушку» в центре. Так в посёлке называли всесезонные палатки.

Товарищи вздохнули — ни фруктов, ни телятины никто из выживших не видел уже десять лет. Стрельнуло в висках — если слишком долго думать, да еще и о плохом, накатывает мигрень. Магнитные бури на острове не утихают круглые сутки, и люди, которых называли метеозависимыми, умерли в муках в первый же год.

— В то время это было неактуально, — присоединился к разговору Влад. Он, как обычно, глядел куда-то вдаль и к Максиму с Кириллом не поворачивался. Он любил так — разговаривать, глядя не на собеседника, а перед собой. Как будто видел впереди что-то необычное, для чужих глаз незаметное, а потому еще более интересное и глубоко личное. В школе часто говорили, что у него отсутствующий взгляд. Последние минут десять он молча сидел на камне с карабином на коленях. Оружие он любил — из трех друзей он один в прошлой жизни имел на него разрешение, охотничий билет и карабин. Его-то Влад и взял с собой в ту роковую экспедицию, начавшуюся десять лет назад, и до сих пор официально не завершившуюся. И все десять лет был со своим карабином неразлучен.

— Тогда ты мог пойти в любой магазин и купить там хоть рыбу, хоть курицу, хоть яблоки, — продолжил Влад и помассировал пальцами гудящие веки, — это как с техникой, когда электричество было. Тогда люди говорили: «А зачем нам знать, как все эти приборы устроены, когда мы можем их сдать в ремонт, а завтра забрать». Дядьке твоему, с его средневековым мышлением, здесь бы понравилось. Он бы оленей свежевал голыми руками, а ты бы мох сырой жрал, потому что гуманист.

— Да мы бы передохли тут все, — проворчал Максим и тоже помассировал виски, пытаясь приглушить ноющую боль, — если бы беженцы с материка припасов не натаскали, каких успели. Передохли бы от голода, грязи и цинги. А если бы не передохли, то сами бы друг друга перерезали. Или от инсульта бы… Того…

— Это как ты закусился тогда с этим… Ну, с ледокола, — сказал Кирилл. Сделал глубокий вдох — боль в висках уже слабела.

Максим вновь нахмурился. Он хоть и добрый парень, чуткий, но за словом в карман не полезет. Еще тогда, десять лет назад, на ледоколе, он поругался со старшим помощником капитана, и тот с тех пор на него держит зуб. Не может забыть, что его, матерого морского волка, поставил на место какой-то городской студент. Если бы они не жили в разных поселках, рано или поздно убил бы его старпом или подставил как-нибудь перед всеми. Есть такие люди — упёртые и заносчивые. Если затаят на другого обиду — то уже ничто, даже катастрофа, их не утихомирит. Вот и моряк тот был из таких. Но здесь, на острове, среди горстки полуголодных перепуганных выживших, он стал большим человеком, главой одного из посёлков. Но не того, в котором жил Максим, а к западу, на Деревянных Горах.

Влад тем временем возился с самокруткой. Когда закончились все сигареты, кому-то из посёлка пришло в голову собирать здешний мох, сушить его и заворачивать в бумагу — получались отличные папиросы. Крепкие, с солоноватым привкусом, каждая затяжка — как молотком по вискам. Но за пару недель привыкаешь. А главное — всё натуральное. И еще от мигрени отвлекает. Долго думали, как назвать эти папиросы. Кто-то предлагал «Ледомор», в честь ледяной воды в море, кто-то — просто «Север», кто-то — «Полярная звезда». Каждый называл по-своему. Еще из мха делали отвар — полезный, но горький. Когда лекарств не осталось, а воспаление легких можно было схватить даже летом, мох употребляли от всех болезней.

— Даже если из всех людей на Земле останутся только два человека, и они поселятся в одной пещере, один другого зарежет, потому что тот громко храпеть