Последний берег - Олег Плескач

Он все так же смотрел вперед, словно надеялся что-то разглядеть на горизонте. Но пейзаж здесь годами, веками, был один и тот же: мерзлая земля, покрытая жухлой рыжей травой, бурыми волдырями невысоких холмов, пронизанная узкими речушками. И больше — ничего. Если бы не реки и жиденькая трава, трудно было бы и от Марса отличить.

Влад вынул из кармана флягу, карабин положил на камень. Оружия на острове было мало, а опасность за стенами посёлка могла подстерегать на каждом шагу, поэтому безоружными и в одиночку далеко от Посёлка отходить запрещалось. А в последние недели, в связи с участившимися нападениями волков, меньше, чем по двое за ворота не выпускали.

— И ты бы мох жрал, если б не твой пёс, — пригвоздил Влад и Кирилла.

Снова замолчали. Раньше у Кирилла был лучший друг — пёс Миша, помесь овчарки и дворняги. Он подобрал его на улице еще щенком и решил взять с собой на остров в тот день. Раньше пёс жил с ним и был незаменим на охоте — Кирилл всегда брал его с собой. Но потом Миша пропал без вести — просто убежал и не вернулся. Парень искал его в холодной степи весь день, а потом плакал, как ребенок. Сейчас бы псу было одиннадцать или двенадцать лет.

С северо-запада подул ледяной ветер. Все глубоко вдохнули и медленно выдохнули — боль отступила. В норд-вест голова становится ясная и свежая.

— Раньше тут вообще никто не жил, кроме мамонтов, — Максим поёжился, — Делать людям нечего было, кроме как здесь жить.

— А по мне, так ничего, — Влад хлебнул из фляги и потянулся, — Только волки напрягают, а в целом — еда натуральная, свежая, чистый воздух, главное — за огнём в хате следить.

— Ты сам в это не веришь, — усмехнулся Максим, а затем, посерьезнев, заявил, — Ты просто заставил себя найти свои плюсы в безвыходном положении. Ты ведь в глубине души понимаешь, что рано или поздно мы либо отсюда выберемся, либо вымрем.

— Понимаю, — кивнул Влад.

— Началось, — проворчал Кирилл, — Старая песня о главном. Но волки и впрямь достали.

— И ты понимаешь, — повернулся к нему Максим, — Врёте сами себе. Волки нас тут скоро сожрут, а соседи только и рады будут — все мечтают наш посёлок захватить. Столько рыбы, как в нашей реке, больше нигде нет.

С Максимом такое бывает — вроде тихо сидит, спокойно, уходит в себя, но в какой-то момент его клинит. Он заводится, вспоминает прошлую жизнь, возмущается, винит все человечество, включая себя. Винит в безответственности, приведшей к беде, и в безволии, готовности с этой бедой примириться. Некоторых он смущал своим поведением, некоторые списывали на юношеский максимализм, но некоторые, в том числе Влад с Кириллом, понимали его, так как в глубине души были с ним согласны.

Его возмущало, что окружающие его люди уже давно даже не пытались выбраться с острова. Спокойно жили, поняв, что на большее рассчитывать бесполезно. Люди ведь понимали, что здесь у них нет будущего. Даже если они еще через десять лет не вымрут от болезней, — ведь почти все лекарства закончились, — то просто выродятся и сгинут. Этот дикий берег станет для них последним клочком земли. Первые три года еще снаряжали поисковые отряды, а потом махнули рукой. В первую экспедицию его не взяли по состоянию здоровья — он упал с утёса и сломал ногу. Ждать несколько недель, пока перелом срастётся, никто не стал — семеро одного не ждут, а погода здесь непредсказуема. Семеро ушли и не вернулись. Мать потом говорила, что это Бог его уберёг. Во второй раз его общее собрание не отпустило — сказали, что он плохо подготовлен к таким походам, недостаточно крепок здоровьем, и вообще — дома он нужнее, так как рабочих рук не хватает, да и родители его не молодеют — нужно помогать по хозяйству.

«Ты просто молодой городской турист, пожелавший острых ощущений, — сказали ему на собрании, — удивительно, что вы с родителями вообще до сих пор живы. На ледоколе с экскурсией погулять и выжить на диком севере — совсем не одно и то же».

И они были правы — как он вообще умудрился так долго здесь протянуть!

В третью же экспедицию Максим не попал, потому что отбывал десятидневное наказание в поселковой «тюрьме», — тесной палатке под охраной сторожа, — за драку. В этой «тюрьме» он серьезно заболел — простыл, обморозился и отравился. Еле вытащили. Последние просроченные антибиотики и обезболивающие потратили на него. А как закончились таблетки — спасался отварами и грел ноги в ведре с горячей водой. Третья экспедиция ушла уже не на материк, а на запад — на соседнем острове, Котельном, примерно в четырехстах километрах от поселка, была большая военная база с аэродромом. Но и в третий раз никто не вернулся.

После пропажи третьей экспедиции, о четвертой уже никто не думал. Люди продолжили жить, как жили в прошлой жизни, только без медицины, водопровода и электричества. И о том, почему электричество пропало, тоже оставалось лишь гадать — то ли электромагнитная аномалия, то ли еще что-то — ни генераторы, ни моторы, ни динамо-машины не работали. В первые недели после катастрофы многие страдали от головных болей, некоторые даже умерли от инсульта. А остальные помучались и привыкли. Хотя приступы мигрени до сих пор иногда разгораются почти у всех. У Максима и его друзей в том числе.

Вдруг лежащая на земле удочка задергалась, да так сильно, что, если бы Кирилл не вцепился в нее обеими руками, то улетела бы в воду. И рыбак на берегу, и рыба по другую сторону воды тянули с одинаковым, звериным упорством — казалось, удочка вот-вот сломается пополам. Максим и Влад с азартом наблюдали и комментировали.

— Давай-давай! Тяни! — закричал Максим, пять минут назад заявивший о своей нелюбви к рыбной ловле.

— Тужься! — крикнул Влад.

— Тяни! Еще немного!

— Да не мешайте! — буркнул Кирилл, вцепившийся в удочку.

— Вот, уже головка показалась. Давай-давай, — приговаривал Влад.

Спустя минуту упорной борьбы, добыча все же была вытянута из воды и теперь бешено дрыгалась на траве. Это была рыбина длиной сантиметров тридцать, с большой головой и неровными острыми зубами, торчащими из открытой пасти.

— Зубатка, — заключил Влад и глянул на Кирилла, — с почином.

— На ужин будет стейк, — сказал счастливчик и потянулся, — Ладно! Пойдем в посёлок, а то холодно уже!