Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури - Алекс Грант

Алекс Грант

Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури

Глава 1. Полигон

Прицел работал безупречно.

Артём Соколов наблюдал за цифрами на планшете — баллистическая поправка пересчитывалась в реальном времени, компенсируя боковой ветер, влажность и даже едва уловимую вибрацию от соседнего испытательного стенда, — и чувствовал то спокойное, почти медитативное удовлетворение, которое посещало его только на полигоне, никогда — в обычной жизни.

— Готовность десять секунд, — произнёс в наушнике голос Дениса, его напарника по проекту, откуда-то из будки управления. — Артём, ты как? Симптомы прежние?

— В норме, — ответил Артём, не отрывая взгляда от прицела, закреплённого на испытательном стенде в двадцати метрах от него. — Голова не болит. Перестань спрашивать каждые пять минут, я не подопытный кролик.

— Ты в буквальном смысле подопытный кролик, — хмыкнул Денис. — «Умный прицел» четвёртого поколения, живая обратная связь с оператором через нейроинтерфейс — за такое в приличной компании премию дают, а не только головную боль.

Артём позволил себе слабую усмешку. За пятнадцать лет работы инженером-конструктором стрелкового оружия — сначала в НИИ, потом на заводе, а последние шесть лет в частной военной компании, где платили втрое больше, а спрашивали вдесятеро жёстче, — он видел десятки многообещающих прототипов, из которых до серии доходил один из ста. Этот прицел был другим. Он лично довёл его баллистический алгоритм с нуля, три года жизни, три сожжённых личных отношения, один развод — но результат того стоил. Такого не было ни у одной армии мира.

Не то чтобы Артёма волновали армии мира как таковые. Его волновала точность. Есть выстрел — есть попадание, есть ошибка — есть промах, и вот это простое, беспощадно честное уравнение было единственной идеологией, в которую он по-настоящему верил. Не левой, не правой, не патриотической и не глобалистской — просто механика. Механика не врёт и не предаёт, в отличие от людей.

— Готовность пять секунд, — сказал Денис. — Финальный тест синхронизации. Двенадцать выстрелов, автоматическая коррекция, потом снимаем показания с нейроинтерфейса.

— Понял.

Артём поднял винтовку — новую экспериментальную платформу под патрон увеличенной мощности, ради которой, собственно, и затевался весь проект, — и почувствовал знакомое лёгкое покалывание на затылке, там, где крепился контактный узел нейроинтерфейса. Странное, но за три месяца испытаний уже привычное ощущение — будто кто-то тонкой иглой мягко перебирает сигналы прямо под кожей черепа.

— Три. Два. Один. Пуск.

Первый выстрел ушёл в цель безукоризненно — Артём почувствовал, скорее чем увидел, как прицел сам скорректировал упреждение на долю секунды раньше, чем это сделал бы человеческий глаз. Второй, третий — та же идеальная синхронность человека и машины, ради которой они и работали три года.

На седьмом выстреле что-то пошло не так.

Сначала — просто лёгкое искажение картинки в окуляре, будто изображение на долю секунды подёрнулось рябью. Артём машинально списал это на перегрев электроники — жара в тот день стояла аномальная даже для августовского юга — и продолжил стрельбу.

На девятом выстреле рябь превратилась в полноценный сбой: перед глазами вспыхнула каскадом ошибок диагностическая панель прицела, а следом — резкая, разрывающая вспышка боли где-то в самой глубине черепа, будто нейроинтерфейс вместо тонкой иглы вонзил в мозг раскалённый гвоздь.

— Денис, — выдавил Артём, роняя винтовку и хватаясь за голову, — что-то не так с интерфейсом, у меня…

Договорить он не успел.

Мир вокруг него — испытательный стенд, будка управления, выжженная августовским солнцем трава полигона — рассыпался на составляющие, будто изображение на неисправном мониторе, распадающееся на отдельные полосы шума. Артём успел ощутить дезориентирующее, тошнотворное чувство падения без направления — не вниз, не вбок, а сразу во все стороны одновременно, — и последней связной мыслью, которую он успел додумать, прежде чем сознание окончательно провалилось в темноту, была нелепая, совершенно неуместная в данной ситуации инженерная констатация: «Значит, вот так выглядит катастрофический отказ системы. Будет что описать в отчёте, если выживу».

Он не выжил в привычном смысле этого слова — по крайней мере, не в том мире, откуда провалился в темноту.

Сознание вернулось медленно, слоями, как будто кто-то методично, один за другим, включал выключенные до этого органы чувств. Сначала — звук: не привычный гул генераторов испытательного полигона, а что-то совсем иное — плеск воды, крик какой-то птицы, далёкий, но вполне отчётливый рокот авиационного двигателя, слишком низкий и надсадный для реактивного самолёта. Потом — запах: сырая земля, тина, хвоя, ил — ничего общего с раскалённой пылью и порохом полигона. И наконец — ощущение собственного тела: жёсткая галечная поверхность под спиной, влага, пробирающаяся сквозь одежду, и тупая, пульсирующая боль в затылке, там, где ещё недавно был закреплён контактный узел нейроинтерфейса.

Артём открыл глаза.

Над ним раскинулось небо — ясное, высокое, совершенно не августовское по цвету, скорее позднелетнее, чуть подёрнутое дымкой, — а вдоль горизонта тянулась стена дремучей, невероятно густой тайги, какой не было и в помине рядом с их полигоном, расположенным в степной, выжженной солнцем местности.

Он с трудом сел, чувствуя, как отзывается болью каждая мышца тела, и огляделся.

Он лежал на галечной косе широкой реки — очень широкой, скорее похожей на озеро, чем на привычную реку, с медленным, мощным течением тёмно-зелёной воды. Противоположный берег терялся в туманной дымке, а вокруг, насколько хватало глаз, простиралась дикая, необжитая, первозданная тайга — ни намёка на постройки испытательного полигона, ни единого искусственного звука, кроме того самого низкого, надсадного гула авиационного двигателя, который постепенно приближался откуда-то с юга.

«Ошибка навигации, — механически подумал Артём, всё ещё оглушённый и дезориентированный. — Меня что, эвакуировали вертолётом, а я не помню? Куда, к чёрту, меня занесло?»

Гул двигателя нарастал, и наконец над верхушками деревьев показался его источник — и вот тут первая по-настоящему тревожная мысль пробила гудящую пелену в голове Артёма.

Это был не вертолёт. Это был самолёт — низкий, тихоходный биплан с обшитыми полотном крыльями, с характерным круглым капотом поршневого двигателя, — точная копия учебных машин времён, о которых Артём знал только по музейным экспонатам и старой военной кинохронике.

А на крыльях, отчётливо видных даже с такого расстояния, темнели пятиконечные красные звёзды.