Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури - Алекс Грант

не Амуром, как он решил вначале. Название реки — Уссури — отозвалось в памяти Артёма смутным, тревожным узнаванием, каким-то обрывком давно прочитанной статьи или новостной заметки, связанной с чем-то военным, пограничным, но додумать эту мысль до конца ему не позволило появление впереди, за поворотом тропы, невысокого деревянного частокола пограничной заставы.

Глава 3. Допрос

Комната для допросов на заставе оказалась именно такой, какой Артём мог бы её представить, если бы кто-то попросил его нарисовать стереотипный образ советского пограничного поста: голые бревенчатые стены, единственная лампочка под потолком, дающая резкий, безжалостный свет, простой стол и два табурета, привинченных к полу.

Его усадили на один из табуретов, руки по-прежнему были стянуты за спиной, и продержали в таком положении — молча, под неусыпным взглядом вооружённого часового у двери — почти два часа, прежде чем в комнату наконец вошёл человек, от которого, судя по подобострастной реакции часового, зависело здесь если не всё, то очень многое.

Майор — этот чин Артём определил по погонам — оказался невысоким, крепко сбитым мужчиной лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, глубокими морщинами вокруг глаз и тем особым, тяжёлым, оценивающим взглядом, который, как безошибочно почувствовал Артём, принадлежал человеку, повидавшему на своём веку столько, что удивить его чем-либо было практически невозможно.

— Майор Гуров, особый отдел, — представился он, садясь напротив, и положил на стол извлечённое из рюкзака Артёма содержимое: планшет, фонарь, мультитул, странного вида зарядное устройство. — А ты кто такой, мне ещё предстоит выяснить. И поверь моему опыту, лучше тебе рассказать всё самому, добровольно, чем ждать, пока это выяснят другим способом.

— Меня зовут Артём Соколов, — сказал он, стараясь говорить спокойно и разборчиво. — Я инженер. Гражданин России… — он на секунду замялся, понимая, насколько абсурдно должна прозвучать следующая часть фразы, — гражданин России две тысячи двадцать четвёртого года. Я не диверсант и не шпион, товарищ майор. Я сам не понимаю, как оказался здесь.

Повисла долгая, тяжёлая пауза. Гуров смотрел на него не мигая, будто пытаясь взглядом просветить насквозь, докопаться до скрытой лжи.

— Две тысячи двадцать четвёртого, значит, — произнёс он наконец с тяжёлой, ледяной иронией. — Может, тебе ещё и на Марс слетать довелось, пока сюда добирался?

— Я понимаю, как это звучит, — Артём заставил себя не отводить взгляд. — На вашем месте я бы тоже не поверил ни единому слову. Но у меня нет другого объяснения, товарищ майор. Экспериментальное оборудование дало сбой. Очнулся здесь, на берегу, в этой одежде, с этим рюкзаком. Больше я ничего не знаю.

— Значит, шпион, заброшенный с той стороны, — Гуров кивнул своим мыслям, будто эта версия показалась ему куда более убедительной, чем откровенная фантастика про две тысячи двадцать четвёртый год. — Снаряжение непонятное, форма непонятная — работа не наших противников, надо думать, а союзников твоих китайских или, может, американских хозяев. Самое время, а? Обстановка на границе сам знаешь какая.

Разговор продолжился ещё около часа, и Артём быстро понял: методичное, изматывающее давление майора было направлено не столько на получение конкретных фактов, сколько на то, чтобы вымотать его, довести до срыва, до противоречий в показаниях. В какой-то момент, когда Артём в очередной раз попытался объяснить происхождение планшета словами «это просто портативный компьютер», один из присутствовавших в комнате бойцов, не выдержав, ударил его по лицу — не в полную силу, скорее демонстративно, но достаточно, чтобы рассечь губу и заставить голову зазвенеть от боли.

— Хватит паясничать, — процедил Гуров, хотя в его голосе Артём с удивлением уловил не одобрение подобного метода, а, скорее, раздражённую усталость человека, вынужденного соблюдать протокол, который сам считает малоэффективным. — Говори правду. Откуда снаряжение. Кто готовил. С какой целью заброшен.

Артём почувствовал, как во рту скапливается солоноватый привкус крови, и в этот момент — то ли от боли, то ли от абсолютной, отчаянной безысходности положения — в его сознании что-то щёлкнуло, сместилось, и вместо того чтобы продолжать бесплодные попытки объяснить необъяснимое, он вдруг решил зайти с совершенно другой стороны.

— Хорошо, — сказал он, сплёвывая кровь на бетонный пол. — Не хотите верить про две тысячи двадцать четвёртый — не верьте. Но раз уж вы считаете меня то ли шпионом, то ли сумасшедшим, дайте хотя бы убедиться, что я разбираюсь в том, о чём говорю. Ваш автомат, — он кивнул на АКМ, прислонённый к стене у двери, — модель шестидесятого года, я прав? Модернизированный, со штампованной ствольной коробкой?

Гуров прищурился, явно не ожидавший подобного поворота разговора.

— Допустим. И что с того?

— А то, — продолжил Артём, чувствуя, как профессиональная, инженерная часть его сознания наконец-то находит опору посреди всего этого безумия, — что даже эта модернизированная версия всё ещё тяжелее и капризнее, чем могла бы быть при правильной технологии штамповки. Ваши оружейники до сих пор мучаются с деформацией коробки при штамповке из-за недостаточно отработанного техпроцесса термообработки — я знаю это, потому что двадцать лет спустя, точнее, — он на секунду поправился, — потому что специалисты, изучавшие историю развития этой конструкции, детально разбирали именно эту проблему. И решение, между прочим, найдётся довольно скоро, само собой, без всякого шпионажа. Просто не так скоро, как могло бы, если бы кто-то по-настоящему понимал, в чём корень проблемы.

Он говорил быстро, профессионально, сыпал техническими деталями — допуски, термообработка, проблемы фрезеровки пазов под направляющие, — и по мере того как он говорил, выражение лица майора Гурова медленно, но необратимо менялось: скепсис, раздражение, усталость постепенно уступали место чему-то другому — сосредоточенному, острому вниманию человека, который сам, судя по всему, неплохо разбирался в предмете разговора и теперь пытался понять, откуда у сидящего перед ним со связанными руками «диверсанта» подобные познания.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучали совсем другие нотки — не столько подозрение, сколько настоящее, профессиональное любопытство.

Артём поднял на него взгляд — избитый, окровавленный, но неожиданно твёрдый.

— Я же говорю, товарищ майор. Я инженер-конструктор стрелкового оружия. Просто из того времени, в которое вы отказываетесь мне верить.

Глава 4. Майор

Гуров не ответил сразу. Он поднялся, медленно прошёлся по комнате, взял со стола