Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

Ловелас. Том 8

Глава 1

Вера заплакала прямо там, в столовой.

Закрыла лицо ладонями, заревела.

Капитан опомнился первым.

— Училище! На построение шагом марш!

И мальчишки начали выбираться из-за столов, строиться.

Столовая опустела за минуту. Остались пустые тарелки, недопитые стаканы с компотом.

Капитан подошёл к нам, надел фуражку и снова её снял.

— Товарищ Миллер. Прошу меня извинить. Я обязан быть с личным составом.

— Разумеется, мы пойдем.

Он козырнул и вышел, и через стену стало слышно, как во дворе он начинает говорить с мальчишками.

Я взял Веру за плечи и повёл к выходу.

От «Авроры» до «Астории» было не так далеко, решили не вызывать машину, идти пешком.

На улице ветер бил в лицо, и Вера понемногу успокаивалась. Я дал ей платок, Мыскина вытерла лицо, потом припудрилась.

— Извини, — сказала она наконец. — Я не знаю, что это со мной…

— Всё нормально.

— Не нормально. Я на работе.

— Вера…

— Я на работе, — упрямо повторила она. — А реву, как… — Она не нашла с кем сравнить.

Я остановился и развернул её к себе.

— Вера, — сказал я: — Я ни секунды не осуждаю твои эмоции. Если бы в Штатах погиб президент с госсекретарем — я бы плакать не стал. Жалко, конечно, но выберут, назначат новых. Жизнь не останавливается. У вас тут все иначе, я все понимаю.

Она посмотрела на меня.

— Мне просто страшно!

Дальше мы шли молча, и вот тут я наконец начал думать.

Что мне, собственно, делать дальше?

И ответ оказался неожиданный: ничего.

Мне уже ничего не надо делать. Я всё сделал.

Пятого Судоплатов обмолвился насчет «грибочков». Девятого они случились.

Маленков, Молотов, Хрущёв и Булганин. Плюс замминистра, плюс завотделом, плюс трое дипломатов, плюс экипаж, охрана, секретари

В сообщении так и не было сказано, сколько всего человек погибло…

Я шёл по мосту через Неву, держал под руку шмыгающую носом Веру и считал в уме покойников, к которым имею прямое отношение.

Не косвенное. Прямое.

Потому что без меня Серго не поехал бы за плёнкой. Без плёнки не было бы разговора в бассейне. Без разговора в бассейне не было бы никаких «грибочков».

Я хотел спасти одного. Погубил многих.

Стоило ли оно того?

Вот вопрос, на который у меня не было ответа ни на мосту, ни потом.

* * *

«Астория» была уже в трауре.

Флаг над входом приспущен и перевязан чёрной лентой. В вестибюле сняли афишу и вместо неё повесили портрет — все четыре, в рамках, в ряд, с чёрными лентами наискось, и кто-то уже поставил под ними стол с красной скатертью.

Быстро работают. Небось и книгу соболезнований заведут. В Питере есть иностранцы, большая часть живет в «Астории».

Кулагин ждал в вестибюле.

Без шляпы, без портфеля, с расстёгнутым воротом. Он бросился ко мне через весь зал.

— Мистер Миллер! Вы уже… вам сказали?

— Слышал по радио.

— Ужас. Какой ужас. — Он вытер лоб. — Я не знаю, что теперь делать. Мне никто ничего не говорит. Я звонил в обком, никаких указаний, я звонил в горисполком…

— Пётр Игнатьевич.

— Да?

— Я прерываю визит.

Он замолчал и посмотрел на меня почти с благодарностью.

— Я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю.

— Мне нужно в Москву. Сегодня.

— Самолётом не выйдет. — Он покачал головой. — Вылеты гражданских бортов приостановлены с полудня по всей стране. До особого распоряжения.

Ну разумеется. Небо закрыто. Первое, что делают в таких случаях.

— Тогда поезд.

— Достану билеты на «Красную стрелу», — сказал Кулагин, и в голосе у него появилось что-то живое. — Достану, даже не сомневайтесь.

* * *

Московский вокзал вечером был почти пуст.

Из репродукторов шла траурная музыка — та же самая, одна и та же запись по кругу, с шипением на стыке. Носильщики стояли без дела и курили в стороне. Буфет был закрыт на висячий замок.

А вот портретов ещё не повесили. Не успели.

Кулагин довёл нас до вагона, вручил билеты, пожал руку и потоптался.

— Кристофер. Если что-нибудь понадобится… — Он не договорил и махнул рукой. — Впрочем, что тут теперь понадобится.

— Спасибо, Пётр Игнатьевич.

— Не за что.

Он ушёл по перрону, сутулясь, и я подумал, что этому человеку сегодня страшнее, чем мне.

«Красная стрела» шла пустая.

В нашем вагоне из десяти купе были заняты три: наши два и ещё одно, в дальнем конце. Проводница ходила по коридору с растерянным видом человека, у которого работы вдвое меньше обычного и от этого только хуже.

Вере досталось отдельное купе, через одно от моего. Она сказала «спокойной ночи» ещё на перроне, и я не стал спорить: ей нужно было побыть одной, а мне, честно говоря, тоже.

Поезд тронулся ровно в двадцать три пятьдесят пять — секунда в секунду, несмотря ни на что.

Через полчаса я накрутив себя, вышел в коридор попросить чаю и развеяться. Уже не мог по сотому кругу прогонять всю эту историю через себя.

У окна уже стояли двое.

Пожилые, обоим за пятьдесят, оба в хороших костюмах и оба без галстуков — сняли, видимо, сразу после отправления. Один плотный, круглолицый, с редкими зачёсанными волосами. Второй повыше, тяжёлый, с крупными руками и мрачным лицом. Он держал в руках пепельницу, в которую оба курили.

Разговор при моём появлении оборвался.

Я кивнул и встал у соседнего окна.

Они помолчали, потом плотный посмотрел на меня внимательнее. Потом ещё внимательнее.

— Простите, — сказал он. — Вы Кристофер Миллер?

Я обернулся.

— Да. А откуда вы меня знаете?

— Так о вас сегодня в «Правде» написали.

Он ушёл в своё купе и почти сразу вернулся с газетой, передал мне ее. Я раскрыл, нашел себя любимого.

Заголовок: «Американский издатель о свободе печати и охоте на ведьм». Ниже — моя фотография у чёрного фаэтона, рука на дверце, улыбка во весь рот. Фотограф Правды постарался.

Я пробежал глазами текст.

Отработали чисто, надо отдать должное. Сегрегация — вся. Маккарти, зал триста восемнадцать, юрист Кон, требование убрать камеры — всё на месте, и даже с подробностями. Безработица — на месте. Мысль про то, что читатель