Всадники ниоткуда - Александр Иванович Абрамов

Я слушал его, вспоминая свое испытание, и, кажется, уже начал понимать, что случилось с Вано. Что сообразил Толька, по его выпученным глазам уразуметь было трудно. Вероятно, начал сомневаться и проверять каждое слово Мартина. Сейчас он начнет задавать вопросы на своем школьном английском языке. Но Зернов предупредил его:

– Оставайтесь с Вано, Дьячук, а мы с Анохиным пойдем с американцем. Пошли, Мартин, – прибавил он по-английски.

Инстинкт или предчувствие – уж я сам не знаю, как психологи объяснили бы мой поступок, – подсказали мне захватить по пути кинокамеру, и как я благодарен был потом этому неосознанному подсказу. Даже Толька, как мне показалось, поглядел мне вслед с удивлением: что именно я снимать собрался – положение трупа для будущих следователей или поведение убийцы у тела убитого? Но снимать пришлось нечто иное, и снимать сразу же на подходе к месту аварии Мартина. Там было уже не два самолета, севших, как говорится, у ленточки, голова в голову, а только один – серебристая канарейка Мартина, его полярный ветеран со стреловидными крыльями. Но рядом с ним знакомый мне пенистый малиновый холм. Он то дымился, то менял оттенки, то странно пульсировал, точно дышал. И белые, вытянутые вспышки пробегали по нему, как искры сварки.

– Не подходите! – предупредил я обгонявших меня Мартина и Зернова.

Но опрокинутый цветок уже выдвинул свою невидимую защиту. Вырвавшийся вперед Мартин, встретив ее, как-то странно замедлил шаг, а Зернов просто присел, согнув ноги в коленях. Но оба все еще тянулись вперед, преодолевая силу, пригибавшую их к земле.

– Десять «же»! – крикнул обернувшийся ко мне Мартин и присел на корточки.

Зернов отступил, вытирая вспотевший лоб.

Не прекращая съемки, я обошел малиновый холм и наткнулся на тело убитого или, может быть, только раненого двойника Мартина. Он лежал в такой же нейлоновой куртке с «химическим» мехом, уже запорошенный снегом, метрах в трех-четырех от самолета, куда его перетащил испуганный Мартин.

– Идите сюда, он здесь! – закричал я.

Зернов и Мартин побежали ко мне, вернее, заскользили по катку, балансируя руками, как это делают все, рискнувшие выйти на лед без коньков: пушистый крупитчатый снег и здесь только-только припудривал гладкую толщу льда.

И тут произошло нечто совсем уже новое, что ни я, ни мой киноглаз еще не видели. От вибрирующего цветка отделился малиновый лепесток, поднялся, потемнел, свернулся в воздухе этаким пунцовым фунтиком, вытянулся и живой четырехметровой змеей с открытой пастью накрыл лежащее перед нами тело. Минуту или две это змееподобное щупальце искрилось и пенилось, потом оторвалось от земли, и в его огромной, почти двухметровой пасти мы ничего не увидели – только лиловевшую пустоту неправдоподобно вытянутого колокола, на наших глазах сокращавшегося и менявшего форму: сначала это был фунтик, потом дрожавший на ветру лепесток, потом лепесток слился с куполом. А на снегу оставался лишь след – бесформенный силуэт только что лежавшего здесь человека.

Я продолжал снимать, торопясь не упустить последнее превращение. Оно уже начиналось. Теперь оторвался от земли весь цветок и, поднимаясь, стал загибаться кверху. Этот растекавшийся в воздухе колокол был тоже пуст – мы ясно видели его ничем не наполненное, уже розовеющее нутро и тонкие распрямляющиеся края, – сейчас оно превратится в розовое облако и исчезнет за настоящими облаками. А на земле будут существовать только один самолет и один летчик. Так все и произошло.

Зернов и Мартин стояли молча, потрясенные, как и я, впервые переживший все это утром. Зернов, по-моему, уже подошел к разгадке, только маячившей передо мной тусклым лучиком перегорающего фонарика. Он не освещал, он только подсказывал контуры фантастической, но все же логически допустимой картины. А Мартин просто был подавлен не столько ужасом увиденного, сколько одной мыслью о том, что это увиденное лишь плод его расстроенного воображения. Ему, вероятно, мучительно хотелось спросить о чем-то, испуганный взгляд его суетливо перебегал от меня к Зернову, пока наконец Зернов не ответил ему поощряющей улыбкой: ну, спрашивай, мол, жду. И Мартин спросил:

– Кого же я убил?

– Будем считать, что никого, – улыбнулся опять Зернов.

– Но ведь это был человек, живой человек, – повторял Мартин.

– Вы в этом очень уверены? – спросил Зернов.

Мартин замялся:

– Не знаю.

– То-то. Я бы сказал: временно живой. Его создала и уничтожила одна и та же сила.

– А зачем? – спросил я осторожно.

Он ответил с несвойственным ему раздражением:

– Вы думаете, я знаю больше вас? Проявите пленку – посмотрим.

– И поймем? – Я уже не скрывал иронии.

– Может быть, и поймем, – сказал он задумчиво.

И ушел вперед, даже не пригласив нас с собой. Мы переглянулись и пошли рядом.

– Тебя как зовут? – спросил Мартин, по-свойски взяв меня за локоть, – должно быть, уже разглядел во мне ровесника.

– Юрий.

– Юри, Юри, – повторил он, – запоминается. А меня Дон. Оно живое, по-твоему?

– По-моему, да.

– Местное?

– Не думаю. Ни одна экспедиция никогда не видела ничего подобного.

– Значит, залетное. Откуда?

– Спроси у кого-нибудь поумнее.

Меня уже раздражала его болтовня. Но он не обиделся.

– А как ты думаешь, оно – желе или газ?

– Ты же пытался взять пробу.

Он засмеялся:

– Никому не посоветую. Интересно, почему оно меня в воздухе не слопало? Заглотнуло и выплюнуло.

– Попробовало – невкусно.

– А его проглотило.

– Не знаю, – сказал я.

– Ты же видел.

– Что накрыло – видел, а что проглотило – не видел. Скорее, растворило… или испарило.

– Какая же температура нужна?

– А ты ее измерял?

Мартин даже остановился, пораженный догадкой.

– Чтобы расплавить такой самолет? В три минуты? Сверхпрочный дюраль, между прочим.

– А ты уверен, что это был дюраль, а не дырка от бублика?

Он не понял, а я не объяснил, и до самой палатки мы уже дошли молча. Здесь тоже что-то произошло: меня поразила странная поза Тольки, скорчившегося на ящике с брикетами и громко стучавшего зубами не то от страха, не то от холода. Печка уже остыла, но в палатке, по-моему, было совсем не холодно.

– Что с вами, Дьячук? – спросил Зернов. – Затопите печь, если простыли.

Толька, не отвечая, как загипнотизированный, присел у топки.

– Психуем немножко, – сказал Вано из-под своего