Рассказы 29. Колодец историй - Сергей Пономарев

– А комод на фамилию Тсерингеров прибыл пару дней назад. – Приемщица посмотрела на Ларго. – Простите за ожидание, комод вам доставят в субботу.

Даже документов не попросила.

Ларго взял чек.

Но перед тем, как уйти, прижался губами к спинке столика.

Кто-то сказал, что мальчики не плачут. Так вот это все глупости. Не плачут вещи. Щепки от столиков. И Ларго не заплакал.

Столик топнул два раза. И Ларго ушел, не обернувшись.

В субботу маме вернули комод.

– Только папу не шантажируй, – сказал Ларго.

Она хотела возразить, но Ларго тут же добавил:

– Нам это не потребуется.

Весь остаток вечера мама возилась со своим любимым комодом. Открывала, закрывала. Искала сколы и царапины. Доставала шляпки и складывала обратно. Слушала сплетни о какой-то местной богатой скандалистке.

В воскресенье поехали за покупками.

– Я же обещала тебе канареечный зонтик! – сказала мама.

Но Ларго отказался.

В понедельник поехали на экскурсию по Рондокорту.

– Малиновое мороженое для Лайве, лакричное для тебя.

Но Ларго не хотел мороженое.

Во вторник обедали супом. В тишине стучали ложками о тарелки. Вдруг Лайве встала, подошла к Ларго и крепко обняла.

В среду мама уехала на встречу с подругами. Почтальон пришел позже обычного, выдал газету. Ларго пробежался по заголовкам и даже внимательно прочитал статью про аукцион, на котором бесхозные вещи с Костро перешли в собственность Рондокорта.

Ларго долго смотрел в окно. Там, на небе, собирались тучи. Рондокорту теперь принадлежало что-то очень ценное, чего весь Рондокорт никогда и не оценит. Что для них столик? Лишь осколок погибшего фрагмента. Люди любят романтизировать катастрофы.

В четверг поздним вечером мама зашла к Ларго в комнату.

– Собирайся, мы уезжаем!

Начала суетиться и хватать какие-то ненужные вещи, кидать в сумку. Следом зашла и ЭлЭл, уже одетая.

– Что происходит? – Ларго встал с кровати. – Объясни спокойно.

– Собирай свою сумку с плодами, давай, – шепнула мама и вручила Ларго снежную шапку. – Мы уезжаем на другой фрагмент.

Выскочила из комнаты и утянула за собой Лайве.

Ларго достал из тумбочки засушенные кусочки плода, разжевал, достал сумку. Накинул куртку. Побежал вниз.

– Мама! Куда мы бежим? Что опять случилось?

Мама обернулась, сцепила руки вместе.

– Мы бежим на Фрайкоп… Я совершила преступление.

И Ларго услышал «топ-топ». У входной двери стоял слоновий столик.

Мама начала оправдываться:

– Мне отказывались его менять! Я за него и комод предлагала! И перстень… Но они все твердили, что это собственность Рондокорта… Я же больше не Тсерингер… В общем, я обманула женщину в бюро… и украла слоновий столик. Мне нужно было тебя вернуть, Ларго…

«Моя мама», – пронеслось в голове.

– Только не думай, что я какая-то ужасная воровка! Они не принимали никаких оплат!

Из сердца будто занозу вытащили, Ларго дробно вдохнул.

Слетел по ступеням, в одно мгновение оказался на коленях возле столика. Провел пальцами по спинке, по ножкам, по сколам и трещинам, по облупившемуся лаку…

Если то, что ощущают нунтары без своих плодов, хоть немного похоже на то, что ощущал Ларго эти несколько дней после похода в бюро, то он обещает себе вернуться к страдальцам и вести переговоры.

А сейчас…

– На Фрайкоп так на Фрайкоп!

Можно было смалодушничать и принять мамин подарок молча, а можно было сказать что-то про любовь и благодарность. Но Ларго знал: есть слова, которые несут в себе нечто более важное. Они наделены сакральным смыслом, и для каждого человека находятся свои. Они словно ключи, что отпирают тайные комнаты в глубинах души. Такими словами не бросаются, их говорят лишь однажды, и вовсе не в знак благодарности и не в качестве манипуляций, а искренне и от всего сердца.

Ларго демонстративно надел на себя снежную шапку.

– А ты, мама, – он поднялся и посмотрел ей в глаза, – ты – настоящий Тсерингер.

Сергей Пономарев

Пять слов Рунольва

В начале

Тишина стала громче.

В Бальлейве под утро рожали сразу две женщины: жена вождя Анника и швея Сольве́иг.

Природа предчувствовала чудо рождения: ветер свистел между скрипучих половиц, острые градинки осыпали звоном крышу, солнце стеснялось выглядывать из-за соснового леса на горизонте.

Для маленького Бальлейва такое событие было редкостью – здесь и за месяц могло двух младенцев не явиться на свет.

Старый звездочет Бе́рнард поцеловал еще не проснувшуюся жену в лоб и сказал, глядя в окно:

– Боги негодуют. Грядет что-то.

– Куда ты собрался в такой мороз? – Она заерзала в постели и приоткрыла глаза. – Спи!

– Нехорошее что-то, – прошептал он, вышел на улицу и направился к дому повитухи.

Путь недалекий, всего сто шагов. Но старому звездочету он дался нелегко: обувка из бычьей кожи застревала в глубоком, по колено, снегу, шерстяной капюшон то и дело срывал ветер, мороз заползал под одежду, пальцы леденели – даже вязаные рукавицы не спасали.

Бернард подошел к домику и сразу услышал крики – они заглушали свист ветра, топили остальные звуки искренностью и остервенением.

Окна дома повитухи были завешаны шкурами – как и положено по обычаю, – но свет все равно пробивался, окаймлял края желтизной. Из трубы валил белый дым, ветер сбивал его, кружил и уносил вслед за собой – на север, к богам.

Бернард пристроился на маленькой скамейке у окна. Заходить не решился: нечего мешать. А слышимость и тут прекрасная. Главное, не замерзнуть – для этого, если что, амулет имеется, сбереженный еще с прошлых зим.

Бернард предчувствовал грядущее Событие. Погода, одновременное рождение, звезды – все говорило о том, что сегодняшняя ночь переломит историю Бальлейва. Главное, чтобы не перегрызла, словно Фенрир луну.

Старый звездочет Бернард ужаснулся, когда крики за окошком сменились плачем.

Плакал только один ребенок.

Либо второй не выжил. Либо… У Бернарда перехватило дыхание от второго предположения: пальцы оледенели окончательно, перед глазами помутнело. Он вскочил со скамейки и быстро, как мог, добрался до двери. Распахнул ее одним движением – слишком сильным для старика.

Из дальней комнаты, открыв дверь, вышла повитуха. Услышала ворвавшегося звездочета и вышла проверить, в чем дело.

Она держала в руках двух мальчиков. Один ревел. Второй – живой, абсолютно живой – молча осматривался по сторонам. Маленькие пальчики двигались в воздухе, перебирали его нежно, плавно, словно играя на струнах. Он не издал ни единого звука даже в момент рождения.

И Бернард, и повитуха знали: это возможно только в одном случае.

– Кажется, родился Безмолвный, – улыбнулась она. – У нас! В Бальлейве!

Бернард кивнул, присел на скамейку, успокаиваясь, –