Рассказы 29. Колодец историй - Сергей Пономарев

сердце колотило по ребрам, сбивая дыхание, – сделал глубокий вдох и достал амулет. Если не восстановить силы сейчас, можно и к богам отправиться от волнения.

– Наконец-то, – сказал он слабым голосом. Амулет еще не начал действовать. – А я уж думал, не доживу.

Было

Вначале было Слово. Потом – слова, слова, слова…

Про день моего рождения складывают легенды.

Говорят, Фенрир выл так, что переворачивались в морях корабли, словно бумажные.

Говорят, солнце не поднималось из-за горизонта до обеда, опасаясь могучего Слова моего.

Говорят, на следующий день началась весна – таяли снега, деревья наконец украсила листва, а ветер стих.

Говорят в Бальлейве много. И почти все – врут. Хоть здесь и пяти тысяч голов не насчитаешь, болтовня не отличается от больших племен – байки лепятся по тем же заготовкам. Так говорит учитель Бернард. И я ему верю.

Старый звездочет рассказал мне, что в тот день абсолютно точно и наверняка произошли лишь два важных события – помимо самого рождения двух младенцев.

Первым событием был разговор его, Бернарда, верного учителя моего, с вождем Бальлейва.

Хижина вождя – шикарная, громоздкая, сосновая – в тот день наполнилась праздником. Лилась по бокалам брага, музыканты били в барабаны, пахло хлебом и жареным оленем. Еще бы – у вождя родился сын.

Звездочет прервал праздник. Когда они с вождем остались наедине, Бернард прошептал:

– Родился Безмолвный. Почти одновременно с вашим сыном.

Захмелевший вождь ударил могучим кулаком по столу. Бокал с брагой дрогнул.

– Почему он? Почему не мой сын?

– Радуйтесь, – сказал звездочет. – Нам больше не страшны враги. Бальлейв будет процветать, если все сделать правильно. Это великое счастье. Хоть и великая ответственность.

– Но почему? – не унимался вождь. В нем говорил не здравый рассудок, но хмель.

Бернард говорит, что ему удалось убедить вождя: путь Безмолвного – не радость, но бремя.

И праздновали они вдвое усерднее.

Вторым событием стала беседа Бернарда с Сольвеиг, моей матушкой, истощенной сложными родами.

В нашей маленькой бедной хижине никакого праздника не намечалось. Я был третьим сыном, и рождение обещало стать лишь очередной вехой в истории семьи.

– Ваш сын – Безмолвный, – сказал звездочет, глядя в ее широкие глаза цвета предштормового моря. – Вам известна их участь?

Сольвеиг не выразила ни испуга, ни радости. Лишь кивнула в ответ, словно знала это заранее.

– Избранные рождаются по воле богов. – Бернард взял мою маму за холодную расслабленную руку. – Они меняют жизни народов. Они дарованы свыше, чтобы защитить нас от великих опасностей.

Сольвеиг не проронила ни слова.

– Мне придется участвовать в его воспитании. Мне нужно огородить его от лишних Слов. И научить нужным.

Сольвеиг сказала:

– Да будет так.

С тех пор старый звездочет Бернард стал мне вторым отцом.

В библиотеке Бернарда было всегда светло от десяти свечей. Здесь пахло пылью и бумагой.

– Боги сжалились над нами. – Старый звездочет сидел передо мной за широким столом, сложив руки на книге предсказаний. – Сжалились, Рунольв. Ты родился в хорошей семье. Ты родился под руководством хорошего вождя. Некоторым Безмолвным везло меньше – и их первые Слова становились бесполезными, ненужными. Они растворяли Слова в воздухе, как болтуны или жалкие сплетники. Их не наставили на нужный путь. А нам повезло. Очень. Ты это понимаешь?

Я хотел сказать: «Да». Но я не мог говорить. Поэтому лишь кивнул.

В любом случае я соврал. Что мог понять пятилетний немой мальчишка? Пусть и наделенный силой богов.

Слово

Боишься – не говори, сказал – не бойся

Я произнес первое Слово в десять лет.

Каждый день я проводил с Бернардом. Он рассказывал мне истории четырех последних Безмолвных – только и́х жизни отразились в рукописях, остальные были лишь мифами.

Бернард доказывал мне важность каждого Слова. Пояснял, как один звук может изменить мир. Как сдерживать себя в критичных ситуациях. Все это звучало красиво, но было неподвластно десятилетнему мальчишке.

Старый звездочет учил меня хранить Слова. Чтобы потом направить их на благое дело. Чтобы сохранить мне жизнь. Я знал, что он волнуется за меня больше, чем мать и отец, которые давно переложили воспитание сына на Бернарда.

Он пытался уберечь меня от пустого сотрясания воздуха, но не уберег.

Каждый день, укутавшись в меховое одеяло, я пытался произнести хотя бы один звук, но из меня не выходило даже мычания. Грудную клетку сдавливало, ребра цепко обхватывали сердце, горло немело. Я чувствовал лишь удушье.

И я поразился той силе, которая вышла из меня вместе со Словом солнечным зимним днем.

– Рун! – услышал я крик за окном. – Выходи играть!

Они играли в снежки – Кнуд, сын вождя, и его друзья. Они редко брали меня в игры. Бернард говорил, что это из-за Кнуда, – мальчик, родившийся со мной в один день, попросту завидовал. Моей силе, которая когда-то досталась не ему. Промахнулась.

Знал бы он, каково это – быть ребенком, на которого возлагают чрезмерные надежды.

Знал бы он, каково это – вместо игры идти учиться науке, которую не может познать никто в мире. Даже старый звездочет, что бы он там ни говорил.

Знал бы он, каково это – не говорить, когда хочешь сказать.

Кнуд не знал. И поэтому завидовал. Остальные опасались. Но шли на поводу сына вождя.

Я выбежал на улицу. Братья и родители еще спали – дневной сон считался не нормой, но необходимостью.

Был прекрасный день. Снег трещал под ногами, солнце фейерверком искрилось в нем, свежесть заполняла легкие.

Мы кидались друг в друга снежками. Изворотливый Кнуд постоянно попадал в меня – то плечо зацепит, то по ноге чиркнет, то прямо в солнечное сплетение залепит. Я же постоянно промахивался.

– Ну что, отродье? – ехидничал осмелевший и одурманенный своими победами Кнуд. – Давай, попади в меня!

Он что-то шепнул на ухо своему другу и двинулся ко мне.

– Давай! Смотри, как я близко, немой! Давай, а? Слабо?

Никто, кроме Кнуда, не смел так меня называть. Я чувствовал, как обида поднимается от груди к горлу, заполняет внутренности.

Я замахнулся и со всей силы метнул в него снежок. Кнуд увернулся.

– Что, слабак? Ну давай!

Он подхватил снег, слепил ком и метнул в меня. Лицо обожгло ледяным. Обида переросла в ярость.

Я метнул еще один снежок и снова промазал.

– Ни говорить не может, ни играть! Слабак!

Еще один снежок попал мне прямо в ухо. Боль смешалась с яростью и переросла в ненависть.

И в этот момент сзади ко мне подошел друг Кнуда. Он