Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

свой телефон, и я снимаю блокировку. Она подключает его, и из динамика тут же раздается бачата. Идеально. Прекрасный вариант, чтобы немного разогреть обстановку.

Она возвращает мне телефон, и я вижу на экране номер, который я должен внести в свои контакты.

– Меня зовут Мариам, и тебе стоит приберечь для меня танец, – говорит она, подмигивая. – Но не сейчас, мне нужно на склад. Необходимо собрать последний заказ, пока мой босс не разорался.

Она закатывает глаза и исчезает за служебной дверью.

Я улыбаюсь, делая еще один глоток, размышляя, стоит ли мне пойти за ней или подождать, пока она вернется. И тут я слышу, как дверь паба открывается, и еще до того, как обернуться, начинаю догадываться. По напряжению, из-за которого у меня сжимается желудок, и по запаху черной вишни.

Наши взгляды тут же встречаются.

Входит прокурорша. Каблуки, забранные в пучок волосы и шикарное фетровое пальто. Под ним юбка-карандаш и полупрозрачная блуза, под которой виднеется черный кружевной лифчик. Ох, твою ж мать.

Она приветствует каких-то людей, которых я игнорирую, направляясь к ней. Она не отводит от меня взгляда – пусть даже в нем и читается пожелание мучительной смерти, – а значит, я имею полное право подойти. Хватаю ее за локоть, не дав присесть. Она вырывается и толкает меня в грудь, уводя подальше от своих друзей, а затем угрюмо на меня смотрит.

Я отвечаю ей своей лучшей улыбкой.

– Ты только зашла, а в пабе играет моя музыка. Я бы сказал, что теперь ты меня преследуешь.

Ее лицо ни на секунду не меняет выражения, я вновь улыбаюсь ей, раскинув руки:

– Потанцуй со мной.

В конце концов мы уже и так стоим в центре пустого танцпола. Я отдаюсь мелодии, пуская в ход несколько эффектных па для ее удовольствия.

Она скрещивает руки на груди и приподнимает бровь. На ее лице появляется удивление, которое будто говорит: «Да ты шутишь».

– Ну давай, в чем проблема? Не хочешь, чтобы я узнал, что твои деревянные бедра могут похвастать разве что пластикой как у палки от швабры? Ты вечно такая зажатая.

Она снисходительно мне улыбается:

– Я не такая, как ты.

– Неотразимо сексуальная? – предпринимаю попытку, не переставая качать бедрами. – Не стоит сравнивать себя с элитой, но ты тоже ничего, дорогуша.

– Нет, – продолжает она со всей серьезностью, как тогда в кабинете. – Я не из тех, кого можно взять «на слабо».

Я подхожу поближе, пританцовывая, чтобы шепнуть ей на ухо:

– И как же тебя заставить сделать то, чего я хочу?

– Вместо того чтобы раздавать команды, можно было начать с простого «пожалуйста».

Я смеюсь, и мой смех тихо вибрирует в груди. Наклоняюсь ближе, хитро поглядывая на нее. Она высокая, так что мне почти не приходится наклоняться, мой позвоночник этому очень рад.

– Так, значит, ты хочешь, чтобы я встал на колени? – Я едва касаюсь губами ее уха. – Это можно устроить.

– Отрезав тебе ноги?

Я смеюсь:

– С тобой про романтику можно забыть.

Ее плечи расслабляются, и я, воспользовавшись моментом, беру ее за руки и разворачиваю к себе спиной. Прижимаюсь к ней грудью и начинаю двигаться в ритме бачаты, которая уже подходит к концу. Ее тело все еще напряжено, но все же она позволяет мне вести ее.

Звучат первые ноты Fiel, ремикса Wisin, Jhay Cortez Anuel Aa; с гордостью могу отметить, что все эти музыканты – пуэрториканцы. Прижимая ее к своей груди, я спускаю ладони до ее бедер и пытаюсь направить движение. Мое лицо покоится на ее плече, и я вдыхаю запах черной вишни. Этот аромат сладкий, но с небольшой горчинкой, как и его обладательница, полностью обволакивает меня. Ее щека едва касается моей, и на секунду я закрываю глаза, потрясенный внезапной вспышкой желания.

Черт, надеюсь, она тоже завелась, потому что я уже на пределе. Не отрываясь грудью от ее спины, я отстраняюсь нижней частью своего тела: думается мне, что еще рановато тереться встающим членом о ее спину. Решит еще, что меня нужно немедленно кастрировать.

– Никто не танцует так, как ты. Это тело не мое, но я ему верен, – пою я ей своим хрипловатым голосом на ухо, надеясь, что от моего жаркого дыхания у нее побегут мурашки по шее. – Когда проголодаешься, мы можем утолить этот голод друг другом.

Я продолжаю направлять ее, и, хоть она так до конца и не расслабилась, я чувствую, что она стала двигаться более плавно. Она подстраивается под мои движения и музыку, и, клянусь, я даже заметил у нее на губах легкую улыбку.

– Ну давай же, признайся, что со мной по крайней мере весело.

Когда она поворачивается ко мне, мой взгляд притягивают ее губы, останавливающиеся в паре миллиметров от моих.

– Так же весело, как с занозой в заднице.

Я посмеиваюсь:

– А ты вся такая дерзкая, да?

– А что, тебе разве такое не нравится?

– Нравится.

Я снова разворачиваю ее, чтобы прижаться к ее спине, и начинаю двигаться в такт музыке. На этот раз я позволяю ей почувствовать, насколько она меня завела.

Она охает, широко раскрывая глаза, а я еще сильнее прижимаюсь к ней:

– Даже очень.

Она снова немного напрягается. Про мое напряжение вы и так уже в курсе. Так что я выпускаю ее из рук и, чтобы разрядить обстановку, немного дурачусь и одновременно напеваю:

– Что ты чувствуешь? Что ты чувствуешь? – И снова беру ее за руки. – Ты же знаешь, мне нужно только твое прикосновение, ничего больше.

Я пытаюсь избавиться от своего желания прикоснуться губами к ее шее. Я закрываю глаза, не сдерживаюсь и легонько кусаю ее.

Когда открываю глаза, то не сразу могу прочитать ее выражение лица. Она удивлена? Нерешительна? В чем-то сомневается? Больше похоже, что она… насторожена.

Ну ладно, предполагаю, что такая фифа вряд ли трется каждый день о татуированного с ног до головы парня.

Я ей улыбаюсь:

– В чем дело? Не понимаешь испанский? – Я делаю движение рукой, словно показывая на колонки.

– Вообще-то понимаю, – отвечает она самодовольно.

Ха! А потом говорит, что не из тех, кого можно подколоть. А затем красотка морщится, как недовольный ребенок:

– И уверяю тебя, что это не испанский.

Ну понятно, со своим правильным испанским из элитной школы она ни черта не понимает.

Я смеюсь:

– Детка, давай поясню: самый настоящий испанский как раз таки этот, с пуэрториканским акцентом.

Я снова наклоняюсь к ней, потому что мы слишком далеко друг от друга, и в моей голове появляется слишком много предлогов, чтобы до нее дотронуться.