Таксист из Forbes - Ник Тарасов

Мы выехали на трассу. Сорок километров тишины и ментального шума, от которого у меня начинала болеть голова.

Так дело не пойдет. Я не психотерапевт, но везти этот «ядерный реактор» почти час было выше моих сил.

Я потянулся к магнитоле.

— Радио не помешает? — спросил я ровным тоном, глядя на дорогу.

Светлана вздрогнула.

— Нет-нет, конечно. Только не громко, пожалуйста.

Я начал крутить ручку настройки, пропуская попсу, новости и рекламу средства от простатита.

Нужно что-то нейтральное, но цепляющее. Шансон? Упаси бог. Ретро FM? Девчонку стошнит.

Поймал волну с альтернативным роком. Из динамиков полились гитарные риффы «Linkin Park». «Numb».

Классика подростковой депрессии. Попадание сто из ста.

Я убавил громкость, чтобы музыка была фоном, но ритм читался четко.

В зеркале заднего вида я заметил движение. Кира, все так же глядя в окно, едва заметно качнула головой. Раз. Другой. Ритм совпал с тем, что играло у нее в наушниках? Или она просто услышала знакомые ноты сквозь свою «защиту»?

— Хорошая песня, — сказал я, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, без заигрывания. Просто констатация факта. — У меня у друга дочь тоже такое слушает.

Пауза. Никто не ответил. Я и не ждал.

— Говорит, что музыка — это единственное место, где ее слышат, — добавил я, глядя на пустую полосу впереди. — Потому что там не надо ничего объяснять.

Фраза повисла в воздухе. Она была легкой, ни к чему не обязывающей. Я не учил их жизни, не лез в душу. Я просто транслировал мысль «третьего лица».

В зеркале я увидел, как рука девочки медленно поднялась к уху. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями сдвинули одну чашку наушника на висок.

Она слегка фыркнула, даже не повернувшись, все так же продолжая сверлить взглядом унылый пейзаж за окном. Но ее левое ухо теперь было открыто. Она слушала.

«Интерфейс» дрогнул. Ледяная стена дала трещину. Тонкую, как волос, но через нее просочилось удивление.

Светлана, заметив это движение дочери, затаила дыхание. Я чувствовал, как ее накрывает паникой смешанной с надеждой. Она боялась сказать глупость, боялась всё испортить.

— Кира… — голос матери дрожал. — А ты… ты тоже так чувствуешь?

Девчонка напряглась. Плечи под балахоном окаменели. Обычно в такой момент она бы надела наушник обратно и прибавила громкость. Я знал это. Я чувствовал этот привычный паттерн поведения — спрятаться, уйти в бункер.

Но она замерла.

— Слышать — это вообще навык такой, — вбросил я, перестраиваясь в правый ряд. — Сложный. Ему учатся. Даже взрослые иногда двоечники в этом предмете.

Я поймал взгляд Светланы в зеркале. В ее глазах стояли слезы. Она поняла. Это был камень в ее огород, но брошенный не чтобы ранить, а чтобы построить мост.

Кира медленно повернула голову. Сначала посмотрела на мой затылок, потом — на мать. Взгляд был колючим и недоверчивым, но в нем появилось что-то еще. Интерес? Ожидание?

Она не ответила. Просто пожала плечами резким движением. Но наушник на место не вернула.

Между ними на заднем сиденье все еще лежала пропасть. Глубокая, вырытая годами непонимания и взаимных обид. Но теперь через эту пропасть была перекинута тонкая ниточка.

«Linkin Park» сменился чем-то более спокойным.

Светлана выдохнула. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она подвинулась чуть ближе к центру сиденья. Кира не шевелилась.

Оставшуюся часть пути мы ехали молча. Но «радар» успокоился. Липкая вина матери отступила, уступив место осторожной, хрупкой задумчивости. А горячий шар боли внутри девочки перестал жечь так нестерпимо. Его чуть-чуть остудили. Просто тем, что позволили ему быть.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что Макс Викторов, который заключал сделки на сотни миллионов, никогда не чувствовал себя таким… полезным. Странное слово. Забытое.

Мы подъехали к воротам Центра. Мрачное здание за высоким забором.

— Приехали, — сказал я, останавливая машину.

Ворота Центра психического здоровья встретили нас угрюмой серостью. Охранник в будке даже не поднял головы. Я притормозил у самого шлагбаума.

Светлана засуетилась, стягивая с плеча ремень сумки. Её движения были дёргаными, она вытащила кошелёк, торопливо отсчитала купюры.

— Вот, возьмите, — она протянула мне деньги через спинку сиденья.

Я скосил глаза. Две купюры по сотке. Двести рублей сверху счётчика.

Для Гены Петрова это были шальные деньги. Два, а то и три литра бензина. Пачка сигарет или банка энергетика. Или кусок курицы на ужин. Рука старого хозяина тела уже дернулась было, чтобы сцапать добычу — жадный рефлекс, въевшийся в подкорку.

Но я остановил её. Просто не дал пальцам разжаться.

— Не нужно, — сказал я ровно.

Светлана замерла. Её брови поползли вверх, собирая морщинки на лбу. В этом мире, в мире такси «Эконом» и «Комфорт», от чаевых не отказываются. Это нарушение законов пищевой цепочки.

— Берите, — настойчиво повторила она, пытаясь всучить мне бумажки. — За музыку. И вообще…

Я обернулся. Посмотрел ей прямо в глаза. В них всё ещё плескалась та самая вина, но теперь она была разбавлена удивлением.

— Оставьте себе, — я кивнул на ссутулившуюся фигуру Киры, которая уже вышла из машины и пинала носком кеда грязный снег. — Знаете, тут недалеко, на въезде в город, есть кофейня. Купите ей какой-нибудь раф с сиропом. И себе тоже. Посидите. Просто посидите вдвоём, без врачей.

Светлана моргнула. Раз, другой. Она вернула руку к сумке, её пальцы медленно разжались, купюры упали обратно. Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни. В её вселенной таксисты были безликой обслугой, мебелью, которая крутит баранку. А мебель не даёт советов по воспитанию и не отказывается от денег.

— Спасибо… — выдохнула она. Не дежурное «спасибо», которым отмахиваются от кассира в «Пятёрочке». Настоящее.

Она вышла из машины. Я видел, как она подошла к дочери, что-то сказала, неуверенно коснулась её локтя. Кира не отдёрнулась. Они пошли к проходной — две фигурки в сером мареве начала московской зимы.

Я включил передачу и покатился прочь.

В груди разливалось странное тепло. Не то распирающее чувство власти, когда ты подписываешь слияние на миллиард. И не адреналиновый приход от удачной игры на бирже. Это было что-то тихое, почти забытое.

Я только что потерял двести рублей. Для моего нынешнего бюджета — катастрофа. Но я чувствовал себя богаче, чем пять минут назад. Я, Максим Викторов, циничный ублюдок, построивший