Таксист из Forbes - Ник Тарасов

— Стареешь, Макс, — хмыкнул я, выруливая на Каширское шоссе. — Или это местная атмосфера на тебя так влияет? Робин Гуд из Серпухова, твою мать.

* * *

Обратная дорога превратилась в ад. Столица стояла. Варшавка замерла в гигантской, пульсирующей красными огнями пробке.

Я полз в правом ряду, то и дело дергая рычаг коробки: первая — нейтраль, первая — нейтраль. Левая нога начинала ныть от постоянной работы сцеплением. В «Майбахе» я в такие моменты просто откидывал спинку кресла и закрывал глаза, пока водитель решал проблемы с трафиком. Здесь же я был сам себе водитель, механик и психоаналитик.

Вокруг меня был океан чужих эмоций.

Слева, в чёрном «Крузаке», сидел мужик, от которого волнами накатывала ярость. Густая, с привкусом железа. Он опаздывал, он ненавидел всех вокруг, и ему хотелось кого-нибудь ударить. Я чувствовал, как у него зудят кулаки.

Справа, в маленьком «Матизе», дрожала от страха девочка-студентка. Первый год за рулем, гололёд, фуры жмут. Её паника была колючей, как иголки инея на стекле.

Я поморщился, потирая виски.

Этот «интерфейс»… Он работал странно. В потоке машин сигналы смешивались в грязный шум, от которого начинала болеть голова. Как если бы вы пытались слушать пять радиостанций одновременно. Но стоило остаться с человеком в замкнутом пространстве — как с той Светланой или изменщиком из аэропорта — и сигнал становился чистым.

Я не слышал мыслей. Никакой телепатии, слава богу. Я считывал состояния.

Стыд ощущался как песок на коже — шершаво и горячо.

Страх — как холодный сквозняк в сыром подвале.

Злость — как жар от открытой духовки.

Нежность той женщины к матери была похожа на тёплый плед.

Откуда?

Я барабанил пальцами по рулю, разглядывая грязный бампер впереди ползущей «Газели».

Гена этого не умел. В его памяти не было ничего подобного. Он жил как слепой котёнок, тыкаясь носом в очевидные вещи, не замечая их. Он не чувствовал лжи жены, не чувствовал опасности перед пожаром. Он был глух к миру.

Макс Викторов? Я был хорошим психологом, да. Я умел читать людей по жестам, по микровыражениям лица, по тембру голоса. Но это была аналитика. Работа мозга. А сейчас я чувствовал нутром. Рецепторами, которых у человека быть не должно.

Значит, это не наследство тела и не мой багаж. Это побочный эффект. Перенос сознания что-то сломал — или, наоборот, включил — в настройках.

— Бонус за сложность уровня, — пробормотал я. — Или компенсация за убогую графику и дерьмовый геймплей.

Полезная штука. Но опасная. Если не научиться ставить фильтры, можно сойти с ума от чужого дерьма. Нужно тренироваться. Глушить фон, фокусироваться на цели. Как шумоподавление в наушниках.

Телефон на панели внезапно ожил, вырывая меня из размышлений. Звонок. Номер не из контактов.

Я нажал кнопку ответа, переключая на громкую связь.

— Да?

— Гена? — голос женский. Молодой, но уставший до такой степени, что возраст стирается, оставляя только серую усталость. — Привет. Это Оля. Курочкина.

Курочкина…

В голове щелкнуло, выбрасывая на поверхность файл с воспоминаниями.

Вдова. Жена того самого Лёхи, который угорел в гараже.

Внутри Гены — нет, внутри меня — снова поднялась та самая чёрная волна вины. Она была такой плотной, что перехватило дыхание. Тело помнило. Тело знало, что сейчас будет.

— Привет, Оль, — мой голос прозвучал глухо, с хрипотцой.

Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку. И фоном — детский плач. Тёма. Сын.

— Ген, ты извини, что дёргаю… — она говорила быстро, сбивчиво, словно оправдывалась за сам факт своего существования. — Просто конец месяца. Тёмке куртку надо, он из старой вырос совсем, рукава по локоть. И за коммуналку…

В её голосе не было требования. Не было претензии. Никакого «ты убил моего мужа, ты мне должен». Только привычка к худшему. Привычка просить и унижаться, потому что другого выхода нет. Она ждала отказа. Она была готова к тому, что я её пошлю.

— Ты переведёшь в этом месяце? — наконец выдавила она. — Хоть сколько-нибудь.

Я скосил глаза на таксометр. За сегодняшний день я накатал грязью около шести тысяч. На карте — двенадцать. Плюс мелочь в носке.

Шестнадцать тысяч.

Гена переводил ей каждый месяц пятнадцать. Полтора года. Как по часам. Несмотря на долги, несмотря на пустой холодильник, несмотря на то, что сам ходил в рваных кроссовках. Пятнадцать тысяч рублей — это была его епитимья. Его плата за то, чтобы спать по ночам (хотя спал он всё равно хреново).

С точки зрения Макса Викторова — это идиотизм. Юридически Гена был чист. Пожарные написали «короткое замыкание», следствие закрыли. Он не был обязан платить ни копейки. Это была чистая благотворительность в ущерб себе. Финансовое самоубийство.

Но рука сама потянулась к кнопке сброса вызова, а губы произнесли совсем другое.

— Переведу, Оль. Как обычно.

— Спасибо, Гена… Спасибо тебе большое. Ты… ты заходи, если что. Чай попьём.

— Увидимся.

Я нажал отбой.

В салоне повисла тишина. Только печка гудела, сражаясь с морозом.

Пятнадцать штук. Это больше, чем у меня сейчас есть свободных денег, если вычесть за аренду машины и бензин. Мне придётся влезть в ту самую «подушку безопасности» из носка.

Я откинулся на подголовник, глядя, как дворники размазывают реагент по стеклу.

Значит, Гена Петров был не просто лузером.

Я всегда делил людей на хищников и корм. На тех, кто берёт, и тех, у кого отнимают. Гена был классическим кормом. Его доили все: жена, банк, государство, обстоятельства.

Но была деталь, которая не вписывалась в эту картину. Совесть.

Этот мужик, у которого не было ничего, кроме прокуренной машины и долгов, каждый месяц отрезал от себя кусок мяса и отдавал его женщине, которую даже не знал толком. Просто потому, что считал себя виноватым.

Виноват ли он был? Реально? Я прокрутил воспоминания о пожаре ещё раз. Старая проводка. Лёха включил обогреватель в удлинитель. Гена знал про удлинитель? Знал. Говорил для обогревателя им не пользоваться? Говорил. Проверил? Нет.

Халатность. Преступная самонадеянность.

Но он не сбежал. Не спрятался. Он платил.

В груди кольнуло. Что-то похожее на уважение. Смешанное с раздражением, конечно — какой дурак платит, когда нет исполнительного листа? — но уважение. Макс Викторов мог купить благотворительный фонд, мог построить больницу, чтобы списать налоги. Но отдать последнее, зная, что завтра самому жрать будет нечего?

— Ну, Геннадий Дмитриевич, —