Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

— Патрикеев! Пёс шелудивый! — подхватил Алексей, перекрывая мой голос. — Будь ты проклят! Кровь русская на тебе!

Патрикеев на том берегу медленно поднялся. Он поправил шапку, шагнул ближе к воде и, видимо, решив, что расстояние делает его неуязвимым, крикнул в ответ. Ветер донёс его слова, полные яда и высокомерия.

— Шуйский! Пёсий ты выкормыш! И этот… лекаришка при тебе! Тявкаете, как шавки из подворотни! — Он рассмеялся. — Сдавайтесь! Пока я добрый! Алексей, если ты сейчас переплывёшь реку и поцелуешь носок моего сапога… я, так и быть, вымолю для тебя прощение у князя Андрея! Оставлю тебе захудалую деревеньку, будешь там свиней пасти!

Он сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом.

— Нечего вам, «героям», под бабской юбкой ходить! Никакой чести для рода в этом нет! Тьфу на вас!

И он картинно плюнул в нашу сторону.

Меня трясло. Но не от страха, а от желания действовать. Я повернулся к Семёну, который стоял рядом.

— Семён, — тихо спросил я, показывая на лук в чехле, прикреплённый на поясе. — Ты сможешь его достать?

Семён прищурился, оценивая расстояние, послюнявил палец, проверяя ветер. Секунда молчания и наконец-то он ответил.

— Нет, Дмитрий, — при этом он отрицательно покачал головой. — Слишком далеко. Шагов триста, а то и больше. И ветер над рекой, видишь, порывистый, с низовий тянет. До берега стрела, может, и долетит на излёте, но вот попасть прицельно… Вряд ли. Только зверьё, — имея виду врагов, — насмешим, да стрелу попортим.

Я скрипнул зубами. Триста метров. Триста проклятых метров безопасности для этой гниды.

И тут меня осенило.

Триста метров… Для лука — предел… А вот для моих «рысей»?

— Семён! — я схватил десятника за плечо. — Пушки! Живо!

— Что? — не понял он.

— Подкатим орудия! — зашептал я, глупо боясь, что меня услышит противник. — Но делаем это тихо! Скроем их за телегами! Пусть думают, что мы обоз двигаем.

Шуйский продолжал перебранку с Патрикеевым, и это было как нельзя кстати.

— Ты, старый козёл! — орал Алексей, размахивая руками. — Да я твою голову на копьё надену, и она там будет висеть до скончания времен!

Этот словесный поединок стал отличным отвлекающим манёвром. Всё внимание Патрикеева и его свиты, которая начала подтягиваться к берегу, поглазеть на представление, было приковано к Шуйскому. Они видели беснующегося воеводу, видели толпу наших воинов, но не смотрели, что происходит в глубине строя.

А там кипела работа.

— Давай, навались! — шёпотом командовал Семён.

Мои парни, поняв задумку с полуслова, подкатили три «рыси» к самому краю вала. Перед ними мы поставили обычные обозные телеги, накрытые рогожей. Со стороны реки это выглядело, как обычная лагерная суета.

— Ядра! — скомандовал я, уже зная, что ещё вчера вся картечь была использована. Я брал её только для показательных стрельб, не думая, что события будут развиваться такой дорогой.

Благо ядер у меня было много…

Мы засыпали порох, и следом с глухим стуком вошли чугунные ядра.

Я подбежал к орудиям. Прицельных приспособлений у нас не было, только прорезь на казенной части, да и подобие мушки на дульном срезе. Чтобы приподнять орудия, мы забили под каждую ось деревянный клин. Другого способа увеличить угол стрельбы, моя конструкция не предусматривала.

Тем временем, Шуйский продолжал разоряться.

— … Ты предал Великого князя! Ты предал клятву! Твоё имя проклято будет в веках!

Патрикеев хохотал в ответ, тыча в нас пальцем. Он чувствовал себя хозяином положения. Он был уверен, что мы бессильны.

Я выставил все три орудия, нацелив их в одну точку — туда, где стоял предатель.

Чуть-чуть развёл стволы по горизонту, чтобы накрыть площадь.

— Семён, к первому! — скомандовал я. — Ярослав, ко второму!

Ярослав, который всё это время наблюдал за мной, молча схватил фитиль. Тогда как я встал к третьему орудию. И в руке уже дымился пальник.

— Готовы? — тихо спросил я.

— Готовы, — выдохнул Семён.

Я глянул на Алексея. Он всё ещё орал, распаляясь всё больше:

— … И отец мой был прав, когда говорил, что от Гедиминовичей только грязь и изм…

— УБИРАЙ ТЕЛЕГИ! — заорал я.

Дружинники, ждавшие сигнала, дёрнули телеги в стороны. И как только они отъехали, открывая нам обзор…

— ОГО-О-ОНЬ!

Я ткнул фитилём в запальное отверстие. Семён и Ярослав сделали то же самое с долей секунды разницы.

Ш-ш-ш…

— БАХ! БАХ! БАХ! — три мощных хлопка слились в один. Орудия дёрнулись в откате, выплюнув клубы густого серого дыма.

В нос ударил резкий запах сгоревшего пороха. Секунду я ничего не видел, только белесую пелену перед глазами.

Но ветер над рекой, сыграл нам на руку. Он мгновенно снёс дым в сторону.

И я увидел… словно в замедленной съёмке, хотя прошло не больше мгновения удара сердца.

Первое ядро ударило в песок в пяти метрах от Патрикеева, подняв фонтан грязи и брызг.

Второе ядро пошло чуть выше, просвистев над его головой и с треском врубившись в кусты позади, срубив молодую иву.

Патрикеев начал поворачиваться, пытаясь бежать. Его рот открылся в беззвучном крике.

И тут последнее ядро. Чьё именно не знаю, но главное, оно ударило беспощадно.

Чугунный шар весом в несколько фунтов* (1 фунт = 409 г.) встретился с телом князя на уровне груди и шеи.

Не было ни крика, ни стона. Голову Патрикеева, вместе с верхней частью плеч, просто снесло. Её оторвало, как сухую ветку, и отшвырнуло назад, в кусты. Тело, превратившись в кровавый обрубок, ещё мгновение стояло, по инерции пытаясь сделать шаг, а потом мешком рухнуло на песок.

На обоих берегах воцарилась мёртвая тишина. Даже река, казалось, перестала шуметь.

Люди стояли, открыв рты. Никто не мог поверить своим глазам. Столь быстрая и жестокая расправа казалась чем-то запредельным. Божьей карой или молнией среди ясного неба.

Патрикеев, ещё секунду назад смеявшийся и суливший нам унижение, перестал существовать. Осталась только груда окровавленного тряпья на песке.

И эту тишину взорвал крик.

— УРА-А-А-А-А!!!

Это орал наш лагерь. Тысячи глоток, увидев, как голова предателя отлетела прочь, взревели в едином порыве. Это был крик торжества, крик облегчения, крик радости.

На другом берегу царила паника. Свита Патрикеева, обрызганная его кровью, шарахнулась в стороны, кто-то упал, кто-то пополз на четвереньках прочь